– Наше чувство может быть неустойчивым, но оно, по крайней мере, красиво, тогда как жажда выгоды всё убивает вокруг, кроме выгоды, всё.
Он слышал и понимал, что Волжин говорит сам с собой, спрашивает себя, отвечает себе, своим тревожащим мыслям. Это не удивляло, не задевало его. Он и сам большей частью говорил сам с собой, себя спрашивал, себе отвечал:
– Однако что даст он ей, кроме комфорта и денег?..
Колени Волжина покрылись алыми шелковистыми пятнами погубленного цветка, а голос всё понижался:
– Мы видим в женщине не работницу, но богиню, мы одеваем её в атлас, одеваем в шелка, мы подносим цветы…
Иван Александрович вдруг ощутил себя обездоленным, нищим. Цветы подносил, боготворил, как никто… изготовился на какие-то подвиги, а брошен был… остался один…
Он со злобой спросил:
– Сможет ли он её сделать счастливой?
Волжин подхватил нерешительно, не имея энергии ни на что:
– Вы правы, уйдем мы, а они шагу ступить не сумеют, погубят всё, разворуют, пропьют.
Нерешительность тона не нравилась, оскорбляла его. Ему должны были ответить как-то иначе. С недоумением взглянул он на Волжина и поспешил отвернуться.
Даже этому нытику…
Всё же он бы не поменялся ни с кем…
А злобные чувство необходимо смягчать… злобные чувства недостойны светлых начал… именно так: недостойны…
И он продолжал:
– Живое дело, да! Для живого дела необходима энергия, но чтобы дело стало живым, надобным кротость, чистосердечие, невинность души… может быть… Но я не сделаю этого… В это не поверит никто… Одно несовместимо с другим… Разумеется, из каждого правила есть исключения, однако художника должны занимать только типы…
Волжин наконец спохватился, что натворил, попытался выбросить то, что ещё оставалось от истерзанной розы, чтобы не портить букет, уколол палец шипом, скривился от боли и замотал по воздуху кистью руки, точно не уколол её, а обжег:
– Мы по крайней мере умеем любить…
Ему не стало смешно, и возражать он не стал, что не умели они и любить, однако ответил на этот раз Волжину, а не тому, с кем говорил перед тем:
– А эти научатся делать.
Волжил не успел раскрыть рта. К ним подплывала мадам:
– Жеан Александрович…
Волжин поспешно оправил букет, поднялся с красивой, изысканной простотой и подал жене.
Она всплеснула руками и засмеялась.
Иван Александрович тоже поднялся:
– Прошу прощения…
Мадам улыбнулась кислой улыбкой, владелец душ и земли равнодушно кивнул головой.
Сунув трость под мышку себе, глубоко запустив руки в карманы, понурив гудевшую голову, он медленно пошел по аллее, не представляя, куда идет и зачем.
Мировые типы… Не лучше ли обыкновенное счастье иметь?.. Терзать себя из-за типов?.. Дороги-то нет… Бомарше… Альмавива-то глуп и распутен, другой чересчур уж вертляв… Однако им-то было не так уж и плохо… Бомарше, например?.. А что Бомарше?.. Тоже… в свое удовольствие… А тут ощупью, ощупью… далеко ли уйдешь?.. Жизнь уходит сквозь пальцы…
Тут он припомнил Тургенева. С горькой усмешкой проползла та горделивая мысль:
«Пласт поднимаю, пашу глубоко…»
И усмехнулся с издевкой:
«Что подниму?..»
Дорога была накатанной, гладкой. Ему навстречу пылил дилижанс. Прибывала новая партия праздных людей, которым хотелось верить в целебность холодных щелочно-глауберовых мариенбадских вод… и продлить прозябание, получив помощь от них…
Всё же, как он ни злился, душевная усталость понемногу проходила от долгой ходьбы.
Он вдруг пошутил:
«Может, и вправду бегать на корде…»
Прибавил с усилием шагу, а минут через пять пошел довольно легко, размахивая тростью, бодро глядя вперед.
Славная мысль точно подхлестнула его:
«А слово свое, Лизавета Васильевна, я держу… Ровным счетом полтора года с тех пор…»
Раздумался, прошел шагов двадцать, с упреком спросил:
«Однако вот в чем вопрос: вы ли вдохновили меня на подвиг романа?.. Ваша ли власть надо мной?..»
Он не определил бы и сам, откуда и от кого налетело на него вдохновенье. Налетело – и всё. Вдохновенье не радовало уже, как радовало в первые дни, когда писал в опьянении, забывая весь мир и себя. Было горько глядеть, как истощалось оно, убывая, бледнея, грозя отхлынуть, угаснуть совсем.
Он не понимал, чего надо ему, чего он хотел. В душе глумились одни отрицания. Не хотелось бессмысленной участи. Не хотелось убавлять жизнь непосильным трудом. С пустыми руками не хотелось возвращаться к родным берегам. То мерещилось тихое счастье, то мнился неумирающий тип, внезапно созданный им, именно им… и на все времена… А другие-то… да… вот оно как…
Он поворотил назад на пятой версте и так же быстро стал возвращаться.
В том-то и дело, что тип-то неумирающий, что на все времена и что пока что создался не весь…
Горы труда впереди…
В наступающих сумерках таяли белые домики, точно сахар в воде. Дымная туча заходила над пропадавшими крышами. Угрюмо рокотало вдали.
Он подумал, что его застигнет гроза, но уже начинал задыхаться, прибавить шагу оказалось нельзя.
Что ж… все-таки надо… идти…
