Радостно, обидно, тоскливо стало ему. Он знал, что впереди ещё попадутся сложные, трудные, неподатливые места, в этой драме бессильной без действенной доброты ещё придется столкнуться с многозвучием самых разных оттенков, которые ещё надо будет найти, ещё придется, чтобы исчерпать свою мысль, до предела изощрить мастерство, и много ещё впереди иссушающих тяжких трудов, однако ключевое место написано им.
Перевал позади.
И потому довольно трудов на нынешний день Нынешний день надо отпраздновать: поделиться счастьем победы с другими. Вот только поделиться ему было не с кем.
Всё же он выбрал самые светлые брюки, надел самый изящный сюртук, повязал самый изысканный галстук, точно шел на свидание, и стал удивительно, бесподобно красив.
На этот раз он обедал в урочное время. Зал ресторана был переполнен. С выражением самой сердечной радости он раскланялся издали с Волжиными. Безобразова сидела одна – он и ей улыбнулся приветно. К сожалению, адмирала не было видно. Александра Михайловна…
Мягкая волна вдруг прошла по затосковавшему сердцу, голова томительно покружилась, движения сделались порывисто-легкими.
Она разрезала какое-то кушанье блестящим ножом. На указательном пальце камень перстня переливался белыми, желтыми, синими искрами.
Иван Александрович поглядывал на неё и торопился закончить обед.
Она поднялась и пошла.
Он выскочил следом и окликнул её.
Она тотчас остановилась и всем телом поворотилась к нему. Её лицо оставалось спокойным, только прищурились немного глаза, может быть, для того, чтобы скрыть внезапно вспыхнувший блеск, сделавший их совершенно зелеными, точно два изумруда открылись ему. Она спросила его по-французски:
– У вас приключилось что-то хорошее?
Он улыбнулся ей, как родной. Он хотел крепко до боли обнять её прямые, чуточку полноватые плечи, жадно прильнуть сухими губами к её длинным сочным ярким губам, до беспамятства насладиться кружащей голову близостью горячего сильного крутобедрого тела и, шалея от собственной откровенности, выложить всё, решительно всё, чтобы с ней разделить свой нынешний мимолетный успех счастливого озарения и хоть один день, один час не испытывать злой тоски одиночества, если не одолеть навсегда, то хоть на несколько шагов отогнать, как отгоняют бродячих собак.
Однако целовать незнакомую женщину не принято в обществе, и не существуют такие слова, какими передаются радости творчества. Он сказал:
– Не пойти ли нам в горы?
Она согласилась, отчего-то опять по-французски:
– С большим удовольствием.
Она была в бледно-зеленом, это он отметил только теперь, в соломенной шляпке, с белым шелковым зонтиком, висевшим на запястье широкой крепкой руки.
Всё это нравилось очень, но ужасно мешал картонный французский язык. По этому языку он угадывал её душевную скованность и досадную отдаленность. В её скованности, в её ранящей его отдаленности слышалась горделивая женская сдержанность, которая привлекала его больше всего, но было неприятно, обидно, что она сдержанна именно с ним, только что совершившим, быть может, невероятное, не подпускает к себе, не доверяет ему, несмотря на откровенное удовольствие видеть его.
А ему в эти последние дни последнего напряжения, казалось, был нужен весь огонь её женского сердца, одинокого, это он уже знал.
Если был в её сердце огонь, поправил он осторожно себя и ради того, последнего напряжения попробовал отбросить застенчивость:
– Простите, Александра Михайловна, моё любопытство…
Она перебила, и вновь по-французски:
– Ваше любопытство понятно.
Он внимательно сбоку поглядел на неё, пытаясь взглядом ей передать, что ему неприятен французский язык:
– Расскажите что-нибудь о себе.
Она прикрыла глаза и ответила по-французски:
– Вы лучше спросите меня, о чем вам хочется знать.
Он не спросил, он лишь ожидал подтверждения:
– Вы вдова.
Она не удивилась его проницательности:
– Вы угадали.
Подтверждение ободрило, подстегнуло, усилило любопытство психолога, и он уверенно продолжал утверждать:
– Из купеческого сословия.
Она подняла брови и протянула:
– О, да.
Он совсем осмелел и сказал:
– Детей у вас нет.
Она чуть примедлила шаг и согласилась, вздохнув, казалось, глубже, чем прежде:
– Нет и детей.
Он угадывал какую-то драму и только не знал, природа ли обрекла эту крепкую женщину на бесплодие, или ребенка у неё отняла слепая судьба. На этот раз он осторожно спросил:
– И не было?
Её лицо на мгновенье застыло. Затем она сказала по-русски, тяжело выдавливая из себя каждый звук:
– Мальчик был.
Запнувшись, страдальчески глядя перед собой, она продолжала уже по-французски:
– Мертвым родился… Больше я не посмела… супруг бывал пьян и груб… Боялась, что снова…
Он прикоснулся к её дрожащей руке:
– Это ужасно… простите меня.
Она посмотрела на него с благодарностью.
