Взмахивая тростью, подвигаясь вперед, он разглядывал предгрозовые длинные тени, пыльные узоры дороги, тупые конусы гор, первые огоньки городка и больше не думал о типах. Он устал от ходьбы, еле ноги тащил и мечтал поскорей дотащиться.
Ночью гремела гроза. Он несколько раз просыпался от близких ударов и вновь засыпал. Утром был свежим, подтянутым, бодрым, словно за ночь в нем что-то решилось.
Единым духом он сделал визит Ольги на Выборгскую. Она была прежней. Ей удалось наэлектризовать одним своим видом заплывавшего жиром Илью, на час или два.
Он обрадовался:
«Боже мой, прежней, именно прежней!..»
Однако вновь зашевелилась тупая догадка. Он предчувствовал неожиданный поворот.
Куда и зачем?
Он ответить не мог, но энергия творчества всё накипала от хмельного предчувствия перемен, а мысль не созрела, не понимал он ещё, что мелькало, каким должен стать неумолимо надвигавшийся поворот, мысль не поспевала за чувством, необходимо было остановиться, обдумать, решить, а энергия напирала, тащила вперед, и, отдаваясь на волю предчувствий, он почти вслепую написал диалог:
«Глаза заблистали и у него, как бывало в парке. Опять гордость и сила воли засияли в них.
– Я сейчас готов идти, куда ты велишь, делать, что хочешь. Я чувствую, что живу, когда ты смотришь на меня, говоришь, поешь…»
Тут он запнулся. К горлу прихлынул комок.
Всё нервы, эти комки, слишком часто последнее время подступали они, но как сам он хотел бы произнести такие слова! Как хотел бы он жить! Как хотел бы чувствовать жизнь!
Слава Богу, нервы лишь взвизгнули и отпустили его. Он продолжал торопливей, размашистей ставя слова, концы строк загибая всё ниже, втискивая слова, лишь бы реже переносить:
«Ольга с строгой задумчивостью слушала его излияния страсти.
– Послушай, Илья, – сказала она, – я верю твоей любви и своей силе над тобой. Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнения? Я – цель твоя, говоришь ты, и идешь к ней так робко, медленно; а тебе ещё далеко идти; ты должен стать выше меня. Я жду этого от тебя! Я видела счастливых людей, как они любят, – прибавила она со вздохом, – у них всё кипит, и покой их не похож на твой; они не опускают головы; глаза у них открыты; они едва спят, они действуют! А ты… нет, не похоже, чтоб любовь, чтоб я была твоей целью…»
Он глубоко, со странным порывом вздохнул и закашлялся с болью, точно воздух попал не туда. Что у него написалось, он с полной ясностью понять не успел, а душа уже трепетала блаженством. Он испытывал невозможное счастье и улыбался, несмотря на болезненный кашель.
Он хотел аккуратно вставить на место перо, но все-таки промахнулся, обронил, пошарил глазами, забыл про него, обхватил ладонью горячую голову, точно не верил себе.
Всё вдруг провалилось, куда-то исчезло на миг.
Он наслаждался сознанием своего всемогущества.
Наслаждение было коротким, но сильным, его с неудержимой силой потянуло плясать. Он вскочил, лихо повернулся на каблуках, сразмаху присел, намереваясь отхватить трепака, покачнулся, едва не упал и тяжело ухватился за ножку стола.
Однако и это не остановило его. Жизнь клокотала, толкая черт знает куда. Он подскочил одним махом к окну и уселся на подоконник с ногами.
Солнце пылало, молчали деревья, густо зеленела листва.
И никогда и ничего прекрасней этой картины он ещё не видел в жизни своей!
И засмеялся заливисто, звонко.
Луиза заглянула к нему и спросила, вся превратившись в улыбку:
– Хорошие вести, мосье?
Он потирал колено, щурил глаза:
– Обыкновенные новости…
Она не удивилась, увидев, где он сидел, однако сочла своим долгом предупредить:
– Вы не упадете? Здесь высоко.
Он, взглянув вниз, махнул беззаботно рукой:
– Э, полно вам, самое большее здесь метров пять.
Она возразила:
– Все-таки лучше не падать.
И он согласился:
– О да!
И она, успокоившись, вышла, хорошо улыбнувшись ему.
А он ещё посидел в проеме окна, подставляя палящему солнцу лицо.
Легко, хорошо, упоительно, просто. Вот так бы сидеть и сидеть, отдавшись блаженству.
Он посматривал на себя, любовался собой и вдруг испугался: он же абсолютно не знал, что и как именно вышло из-под пера!
Спустил ноги, встал и вопросительно глянул на стол.
На столе косо лежали немые листы, одни исписанные и перевернутые по левую руку и тот, пока что наполовину пустой.
Он подкрался к нему и в смущении пробежал последние строки.
Странный румянец тотчас проступил на щеках, мягкой нежностью заблестели глаза, точно он собирался заплакать.
В его смущении не было слабости. Всем потрясенным, взволнованным существом он вновь ощутил прилив гордой, неиссякаемой силы.
Он понимал, что, может быть, написал ключевое, центральное место, и повторил про себя: «Я жду этого от тебя…»
Никакая женщина не даст высшей цели никакому мужчине, и Ольга высшей цели дать не могла, и мягкий, кроткий, чистый Илья, голубиное сердце, не мог возродиться ради мелких, пошлых, заурядных семейных хлопот.
Судьба Обломова была решена. Обломов погибал безвозвратно, а вместе с ним погибало всё добро, честное, милое, беспомощное само по себе.
