– Прям сегодня? – удивился Виктор Евгеньевич. – Впрочем, ладно, пиши адрес. Кстати, ты уколы-то умеешь делать?
– Научусь, Виктор Евгеньевич, – ответила я. – Я вообще очень способная.
Этим решением я подвела под своим разводом большую и жирную черту. Но никогда не думала о том, что судьба-шутница скоро столкнет нас с Серым снова, словно проверяя меня на прочность. Причем столкнет самым нелепым образом…
– Женечка, ты пришел?!
Этими словами Татьяна Васильевна встречала меня каждое утро. Глаза, полные надежды, она устремляла к двери каждый раз, когда в коридоре звучали шаги. Дверь отворялась, чтобы впустить пришедшего (как правило, это были либо я, либо Виктор Евгеньевич, изредка невропатолог или массажистка), и взгляд ее потухал снова, словно погасшая на ветру свечка.
Она ждала сына. Сына, который к ней не приходил.
– Я знаю, что виновата сама! Я была против этого брака. Мне казалось, что ему нужна женщина более молодая, которая сможет родить моему Женечке наследников, – каялась мне Татьяна Васильевна, лежа на кровати с приподнятым изголовьем.
Комната больной была устроена наилучшим для нее образом: все было по возможности автоматизировано: шторы, техника, навороченная кровать, поднимающаяся и опускающаяся с тихим жужжанием – все подчинялось любой прихоти полупарализованной женщины. У кровати на тумбочке, независимо от времени года, стояла ваза с экзотическими фруктами и черешней – ее любимой ягодой.
– Татьяна Васильевна, за что же вы вините себя? – спросила я как-то, аккуратно промазывая хрупкое, как у птицы, тело мазью от пролежней. – Родители всегда желают лучшего для своих детей, и вы не исключение. Уверена, Женя поймет вас, когда сам станет отцом…
– Да помилуй, Люба, как же она ему родит, она уже вышла из детородного возраста, – возмутилась Татьяна Васильевна. – Это он мстит мне, я знаю это. Пытается всю жизнь мне доказать, что он уже взрослый и сам может принимать решения. Но я-то знаю, что это не так! – Она медленно опустила изголовье кровати и устало прикрыла глаза. – Сегодня бордовый.
Последнее замечание относилось к цвету лака. Несмотря на свое тяжелое состояние, Татьяна Васильевна хотела оставаться настоящей женщиной и усиленно следила за собой – пусть и чужими руками.
Почти ежедневно я делала ей легкий макияж: наносила ее любимые бежевые тени на веки, вытягивала короткие реснички дорогой французской тушью, а губы подчеркивала розовой помадой. После смазывания пролежней делала легкий массаж ступней и рук и наносила лак для ногтей. Татьяна Васильевна предпочитала яркие цвета в маникюре: бордовый, малиновый, лимонно-желтый, изумрудный, оранжевый. Мысль о том, что женщина в подгузнике думает о цвете лака для ногтей, была для меня странной. Но… вызывала уважение. Сама я, вполне самостоятельная женщина с работающими руками и ногами, похвалиться безупречной внешностью не могла.
– Ты, наверное, думаешь, что я чокнутая старуха? – спросила меня Татьяна Васильевна, когда я полировала ей ногти на ногах. – Хожу под себя, а после этого прошу помыть, переодеть, нанести каплю духов… Вот только не знаю, сколько бы я прожила, не делая всего этого. Мне кажется, я умерла бы сама для себя в тот день, когда решила бы отказаться от макияжа и своих любимых «Диор». Я хочу быть красивой до последнего, понимаешь?
– Понимаю, – пробормотала я, уводя глаза в сторону. Я не понимала решительно ничего.
Татьяна Васильевна тяжело вздохнула и перевела взгляд на фотографию на стене. Оттуда, молодая, улыбаясь, смотрела она сама – в компании счастливого мужа и маленького сына.
– Быть женщиной, Люба – это работа, – пояснила она мне тихо. – Стоит запустить себя лишь раз – появиться на людях с немытыми волосами, в мятой одежде, как это войдет в привычку. Ты и сама не заметишь, как небрежность и распущенность войдут в твою жизнь и станут второй натурой. Этого допускать нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах. К тому же я жена, а видеть ухоженную нарядную женщину с прической, макияжем, с прямой спиной – удовольствие, несравнимое с сытным обедом. Ты со мной согласна?
Я была категорически не согласна с ней. Но что могла я возразить? Я, разведенная и не очень счастливая женщина, против полупарализованной? Но – такой счастливой!
Видели бы вы, с какими глазами заходил к ней в комнату Виктор Евгеньевич. Его взгляд на фотографии тридцатилетней давности был таким же любящим и горящим, как и сейчас. И он каждую неделю приносил своей Танечке живые цветы.
– Ну как ты? – подсаживался он к ней. – Смотри, что я тебе принес! Ирисы! (Розы, хризантемы, пионы, ландыши, ромашки, герберы, астры.) Нравятся?
– Витенька, они потрясающие! – восторженно говорила Татьяна Васильевна. – Ну как ты, расскажи мне? Как прошел день?
Виктор Евгеньевич брал ее за руку и начинал подробный отчет о том, что случилось с ним за день. Татьяна Васильевна вся превращалась во внимание и слух. Сначала я думала, что она только изображает интерес (ну, в своей семейной жизни я часто так делала), но потом поняла, что ошиблась, – ей и в самом деле было интересно все, что связано с ним.
