А когда я вошла в любимейшую десятую аудиторию, то действительно, увидела его и переговорила. Это был действительно он, я это поняла. А вот он, кажется, не понял. Был в недоумении. Он не догадался, что это я, его жена. Или ему было некогда? Или у него была причина не соглашаться со мной? Или просто, как и я, он слишком предан был науке? Хотел сначала услышать взошедшего на кафедру Льва Владимировича и его рассказ о том, что же такое филологическая наука, хотел влюбиться в лексикологию. Ведь по-русски говорят «накрыть поляну», а по-узбекски – «раскинуть дастархан». В первый Новый год в лаборатории мы были все вместе: Василиса, я и Марина. В смысле отмечали.
А потом Василиса как-то быстро ушла с заочки, буквально через две-три недели. Видимо, дипкорпус зарезервировал себе на всякий случай место, а потом от него отказался. Когда Марина ушла на очное – не помню, но тоже быстро, на испанское отделение. А мне, чтобы меня перевели на очное по просьбе руководителя, как примерного студента, пришлось доказывать свою состоятельность два полных года, а это два года фольклорного семинара и два года фольклорных экспедиций. Это было не просто.
Потом я пригласила однокурсницу и его (мною выбранного мужа) на французское кино. А будущий муж опять ничего не понял. А на третьем курсе мы вдвоем с ним ходили на факультатив французского. Изюминка была в том, что это было добровольно, до начала университетских занятий и платно. То есть мы совсем уже были отделены от учебного процесса. И я уже не поняла, что ж он всё молчит и молчит? Собрала манатки и уехала в следующую фольклорную экспедицию. А как еще? В техвузах девушки выходят замуж после сдачи сопромата, а филологи – после сдачи старославянского. Так положено. Он что? Не понимает, что ли?
Ну и там выскочила я замуж и родила двух девочек. А муж не соглашался на второго ребенка, ну и развелись. Передала детей бабушке и её двум сестрам – воспитывать, а сама продолжила учиться.
Извините, вы, наверное, думаете, что я жестокая мать и не любила своих детей? Ошибаетесь. Я как раз их очень любила. И оба периода непосредственного их кормления провела сама. А потом, как все студентки, сцеживала бутылочку маме, чтобы та их в обед покормила, а я вернулась к лекциям в университете. Так что всё сурово, но всё детьми было получено.
Сладилось у нас с намечтанным мужем после устройства моего на работу в «Амбар детских книг», куда я попала по рекомендации университетского научного руководителя. Но тут моя мама перестала меня понимать.
– Раз ты замужем, – сказала, – вот и сиди со своими детьми сама. А я не для того с ними сидела, чтоб ты ещё раз замуж вышла.
– Как же так? Я думала, ты сидела потому, что хотела быть им бабушкой.
– Нет, я хотела с тобой жить и чтоб между нами мужчина не стоял. Я скорее с детьми одна буду жить, чем с тобой замужней. И общую квартиру верни. А сама к нему езжай.
Вот теперь уж настало время мне удивляться. Всех и себя в этой ситуации я терпела, а что мать мне так говорить будет – не ожидала. Да еще тетки ей поддакивают.
Нас было три подруги в лаборатории прикладной лингвистики. И мы там чего-то к чему-то прикладывали, но думали только о поступлении. Стоял 1973 год. Старшая из нас, Марина Перепелкина, поступала на испанское отделение три раза. Но каждый раз её срезали, потому что без верительных грамот, без соответствующих бумаг советская девочка не имела права иметь такой интерес. В этот, четвертый раз, в 1973 году приехал к Брежневу Фидель Кастро, и они в приемке боялись, что девочка психанет и выскочит на Красную площадь. И её пропустили на всякий случай на испанское отделение, чтоб не было инцидента в русско-кубинской нерушимой дружбе.
Марина успешно окончила испанское отделение, не забыв при этом познакомиться во время учебы со студентом-латиноамериканцем из Патриса Лумумбы, что разрешалось тогда властями. Она подхватила его чуткой и властной рукой художницы и, выслушав его заверения перед росписью о доме терпимости в Эквадоре, что да, заходил в такие дома, но только для того, чтобы выпить там кружечку пива, – улетела с этим латиноамериканским мазуриком, которому она поверила на слово.
В те времена не было ни переписки, ни телефонных разговоров, и мы боялись, что она уехала навсегда. Нам оставалось только вспоминать её рассказы.