Погоревали мы, погоревали, да стали жить своей жизнью, вдвоем, я и Василиса. Конечно, втроем было веселее. Но что делать? Василиса осуществила не менее оригинальную задумку и поступила на сербское отделение. Практику она провела в Белграде ещё при Броз Тито. И даже один серб, в надежде попробовать русскую, как это в народе говорится, катал её на машине. Они проехались по многим религиозным памятникам Сербии, очень близким к нашей православной церкви. Он намекнул на пробу. Она отказалась. Серб отнесся к этому прагматично. Решил, что мало покатал. Надо покатать больше – и тогда. Но когда он ещё покатал, она опять отказала. Он впал в ступор от этих русских непредсказуемых баб, и, расплевавшись с ней, уехал в Белград. А она шла по улице, твердо зная, что религиозной женщине, каковой она себя начинала считать, такие анафемские предложения не делают. Она была ученицей новой православной религиозности, которую втемяшивал ей старший брат, в ней она делала первые шаги, а по новой православной религиозности свободная любовь не разрешалась.
И тут она увидела большой баннер, на котором было написано: «Вы хотите в Рим на три дня? Нет проблем. Заходите к нам в офис. Стоимость – срок динаров».
Сначала она быстро, как это делают с ГУМе, проверила свой кошелек, есть ли у нее сорок динаров, чтобы оплатить это предложение. Да, деньги были. Но тут её пронзила мысль о Лубянке, после чего она опустила руку с кошельком и сорок минут соображала. Ведь советский человек никогда, а тем более за границей, не должен забывать о Лубянке. А значит – внимание! У меня советская путевка до Белграда. Если я подаю сорок динаров на выезд в Италию – что не будет? Мне будет – jes, madam или придет гэбэшник и скажет: «Пройдемте! Вы превышаете свои полномочия. У вас билет до Белграда. А в Италию у вас нет пропуска. Нашего пропуска».
И ей пришлось расстаться с этой мечтой и доказать свою благонадежность, даже будучи за границей. Советское благоразумие взяло верх. Она положила кошелек в карман и продолжила свои изыскания по теме диплома.
Когда она вернулась в Москву, старший братец опять на неё насел:
– Ну что сидишь? Что сидишь дома, куксишься? Пошла бы в церковь! Лоб перекрестила!
Братец умозрительно в свое время отдал должное интересу к западной философии, а потом будучи в университете раньше её, резко переменил направление интеллектуальной деятельности. Задумался о корнях своего рода, сам крестился и сестру принуждал. А Василисе хотелось замуж. И братец долго не понимал этого. А мама вне веры, за мужем-кинематографистом, была в ужасе, что она родила двух детей, а они не могут столковаться.
Но потом брат понял и начал искать для нее такие религиозные связи, где есть молодые религиозные люди. И нашел-таки. И были смотрины. Она была ошеломлена, какой гренадер ей попался, да еще имеет сан священника. И священника мать уговаривала не глупить, ведь в советской России религиозных девушек мало, не остаться бы тебе бобылем в своем Вятском приходе с необразованными крестьянками. А тут – и университет, и религиозная. А что постарше – ничего. Крепче будет семья. У женщины постарше семейный ум нарождается.
Василиса и сама удивлялась, что свекровь её опекает, и не смогла удержаться от искушения выйти замуж не просто за религиозного человека, а аж за попа с приходом. Но тут же почти сразу ей, как замужней женщине, пришлось дать первое сражение женщине случайной, но настырной, религиозной, но не их прихода, пришлой хористке, которая позарилась на гренадёра-попа.
Василиса побежала к духовнику: «Как же так? А где таинство брака?»
Духовник был старый человек, тертый калач, понимающий, что жизнь далеко ушла от заветов и что не надо сейчас, когда пара вместе живет всего ничего, будировать каждое событие. И он сказал ей:
– Милая девушка! Ничего страшного нет, что к нему обращаются с разными вопросами и ничего страшного нет, что он их решает. Не зацикливайтесь на этом. Если будете многотерпеливы, то он вашим мужем и останется. Без терпения нет брака, потому что в современном обществе каждый наклонен в свою сторону. И переламывать это не надо. Идите с Богом!
Но Василиса побежала домой возмущенная, стала высматривать каждый приход хористки. И как та встанет и как поет, и как смотрит на её законного мужа, когда он полностью отдан работе и думает только о Боге. Что она творит! Она руладами своего голоса возвращает его взгляд к себе, отвращая от икон! Что она творит! Моя месть будет ей и ему, раз он потворствует ей. Они оба не слушают службу, а слышат только друг друга! Я это так не оставлю! Я это разобью всё вдребезги! Это несерьезно с вертихвосткой из Гнесинки связываться! Семья – это навсегда! На всю жизнь! Как он этого не понимает?
А потом она решила позвонить его матери. Приехала свекровь и стала уговаривать обоих, стала спрашивать, а муж ничего сказать не может – так арии вертихвостки его зацепили.