Пропала в метрополии, но не пропала здесь, она это чувствует кожей. Надо найти Атлантиду, и пересылать в Россию. Потому что она не знает, будет ли она с ним жить – не будет, будут ли у них деньги или не будут, но она точно знает, что она должна за двадцать лет всё записать и переслать. Эти бабки умрут. Медлить нельзя. РПЦ и РПЦ за границей могут объединиться, и тогда будут посылать только начальников и телеграммы выполнить реляции. Ходоки уже не нужны будут, как мой муж с его бескровным обходом Никона. Я еще не знаю, какая это страна. Муж – буржуа, а я аскет, религиозный фанатик. Я хочу выполнить эту задачу, раз это ниспослано мне Богом. Я должна выполнить его завет, который я чувствую в своем сердце.
И вдруг в какой-то Румынии всё предстало перед ней: бабки, поющие на клиросе, тексты, идущие аж с XVII века. И ей за хотелось стоять, плакать, петь и впитывать, впитывать.
По приезде в Москву их накрыла вторая волна религиозного чуда: была разрешена детская воскресная школа. Они отдали туда дочку в надежде, что её выучат светским наукам и хотя бы привьют вкус к религиозной исповеди. Но ничего не оправдалось. Она не знала ни одного человека, кто с ней занимался, не знала их биографий, да, занята была делом. Может быть, из-за этого потеряла дочку и мужа. Зато свекровь пришла к своему бывшему мужу и сказала:
– Так, любезный алкоголик. Свою шалаву-алкоголичку – вон.
– А я плохо себя чувствую, она мне помогает по хозяйству.
– А я это знаю. И потому я здесь.
– Но я же плохо себя чувствую.
– Я тебе помогать буду.
– Но ты же не выдержишь. Ты же сто раз говорила, что со мной жить не будешь.
– Я выдержу. И твою болезнь выдержу, и твои похороны.
– Откуда такие милости у моей жены? Я что-то не понимаю.
– Пить надо было меньше, тогда бы больше понимал. А теперь я тебе скажу, что происходит. Вот ты пил – теперь у сына характер – дрянцо. И смазлив, и строен, и гардемарин. А не выдерживает. Характера не хватает. Удача не дается ему. Из-за тебя, пьющий ирод!
– Чего ты несешь? Почему все грехи на меня сваливаешь? Я не виноват в ваших отношениях. Я туда не суюсь.
– Я не закончила. Буду ухаживать, похороню. Но недаром. Я не такая дурочка, как была в юности, чтоб на свою шею пьяного ирода сажать. Ты подпишешь свою квартиру внучке. Она сейчас в прорыве.
– А почему в прорыве? Я вам не мешал. Ты же своей головой там рулила.
– Дурья твоя башка! Пьянство – не на одно поколение действует, а на весь корень. Не понимаешь? Внучка асоциально себя ведет. О чем это говорит? Только об одном. Что ты, ирод, пил. И что она ни в коем разе на квартиру себе не заработает. Твоя подпись обязательна. Больше ничего и слушать не хочу. С завтрашнего дня я к тебе прихожу. А эту лживую мартышку чтоб я больше здесь не видела.
– Ну хоть поцелуй меня на прощанье.
– Сдурел что ли? Так обойдешься.
Раз я лидер среди самостоятельных девушек (всё смеялись: мы девушки самостоятельные, нам ничего не скажи, мы сами всё знаем), то я должна первой рассказать, как прорывалась на испанистику в университет. Ну про то, что, если ты без блата, то три года тебе придется доказывать свою приверженность выбранному пути.
Это вы, конечно, всё знаете, я даже останавливаться не буду. Эти унижения: «Как? Вы без рекомендации дипкорпуса? На испанистику? Довольно странно. У нас с рекомендациями приходят. Ну хорошо, рассказывайте, что там у вас в билете». А по выражению лица видно: да ты хоть тресни, я тебя всё равно не возьму. Потому что такие отделения не для всех, а для избранных.
По окончании университета я перешла ко второму вопросу. Понятно, что это – жених, с которым надо будет выехать за границу.
Я уеду, не взирая ни на что. Как это делалось у меня? Приходит домой Проталин – поэт, переводчик (чуть не сказала с латиноамериканского, с испанского, конечно), а заодно и мой отчим. При чем – заметьте! – любимый отчим, что, говорят, редко бывает, и приводит с собой группу латиноамериканских студентов. Намеренно. Зная, что, как в университет не поступишь без блата на испанистику, так и за границу с готовым языком не выедешь собственноручно. Нужно иметь отмазку, например, выйти замуж за студента-латиноамериканца. Вот выбирай. Я специально привожу в гости. Мне и самому, конечно, интересно, но и ты не дремли. Кандидата подыскивай.
И я остановилась на Мигеле.
– Ну ты как?
– А что как?
– Там, говорят, у вас публичные дома есть. Ходишь туда или как?
– Я, – говорит он, сморщившись, – захожу туда иногда, там пиво хорошее и подешевле.
– Ну ладно. А не обманешь, говорю, если серьезное дело у нас с тобой будет?
– Я – нет. Я верный. Если меня девушка полюбит, тем более русская, я никогда не предам. Я мягкий, покладистый, но верный.
– Ну, смотри, говорю, – если что – убью. Я такая. Я измены не потерплю. А публичных домов тем более.