Оба выбежали красные из автобуса и разбежались в разные стороны. Сопровождающая побежала узнавать, где тут ближайший телефон, и стала звонить начальнику лагеря.
– Вы директор пионерлагеря «Орлята» московской областной железной дороги? – спросила по телефону строгая учительница.
– Да, а что такое? Кто вы такая, чтобы меня спрашивать?
– Отвечайте по существу! Со мной милиционер, и он всё запротоколирует. Если окажется, что вы виновны в халатности – пойдете под суд! Имейте в виду! Так, по существу: вы директор пионерлагеря «Орлята» московской областной железной дороги?
– Д-д-а…я…
– А где вы сейчас?
– Д-д-ома…
– А почему?
– Я ничего не знал.
– Срочно звоните секретарше, дайте ей нагоняй, и пусть она поднимет вам все входящие бумаги за последние дни.
Потом быстренько кто-то прошмыгнул мимо ворот в проходную, вроде женщина в халате. Через некоторое время в том же направлении пробежал мужчина в телогрейке с бутылкой, а когда от телефона пришла сопровождающая, женщина в халате уже открыла ворота, а мужчина с бутылкой растворился.
Детям разрешили выйти из автобуса, ещё раз пересчитали и, никак не обращаясь к отчиму и возглавив колонну, сопровождающая победоносно вошла в ворота. Сплюнув в сторону от невыговоренной досады, отчим зло и сосредоточенно сел на водительское место, как за штурвал самолета, имея в голове генеральный план. Эта начальствующая шмакодявка заела его личные сорок минут, и теперь надо было употребить всё мастерство шофера-аса, чтобы вернуть их скоростью. Потому что из Сокольников, где автобаза, надо было пешком дойти на последнюю электричку со Ржевки до Подгороднего. Успеть – вопрос его профессиональной чести.
Ну, мы, конечно, сглупили. Нам почему-то захотелось сразу кинуться на задние сиденья, как бы вдохнуть воздух свободы от этого пижонского коллектива, а заодно почувствовать себя на каком-то пиратском корабле, который несется сквозь шторм, пыль, гремят какие-то ведра, срываются какие-то лавки. Отчим ни на что не обращал внимания. А мы быстро смекнули, что нам надо возвращаться на двойное кресло, там самое приемлемое место.
Мы восхищенно глядели на отчима, как на героя, который переупрямливает время. Мы гордились им. Мы вкатили в ворота автобазы, поставили автобус в колонну на свое законное место и успели-таки из Сокольников на Ржевку до Подгороднего. И всё было бы хорошо. Правда, слипались глаза и тяжело шли ноги. Два кило метра от станции – отдай, не греши. Но тут на отчима нахлынула злоба, такая же, как и в феврале, когда мы тащили огромные сани с дровами (отчим сам их сварил и припер с работы, пять человек могли усесться).
– Чегой-то ты так вразвалку идешь? Смотреть на тебя противно. Вот – твой друг. Приятно смотреть! Идет, как танцует!
Я этого не понимал. Если бы я отказывался идти, капризил, просил о помощи. Но я же – иду. Молча иду. Никого не задеваю, не ною. Как могу – так иду. Какие вопросы? А сравнение вообще неэтично. Тебе я не нравлюсь, а нравится мой друг Крезлап? Так и иди к нему в семью жить. Чего ты к нам с матерью жмешься? Кого любишь – к тому и иди. Нет, он любит его, а живет с нами. Это чудно даже. И Крезлап тоже хорош. Нет чтобы за друга вступиться! Мол, ну чего, вы, дядя Леш? Мол, всё нормально, дойдем. Нет. Молчок – и демонстрирует свою бодрость. Тьфу на них!
Нет, мы, конечно, дошли. Но я понял: никогда отчим не будет мне отцом, а друг – другом. Надо с ними попрощаться. Знать их не хочу! И я действительно месяц не разговаривал с ними.
Отчим с нашим переездом в Отрадное вдруг стал главным в нашей тройке: я, мать и он. Из независимого, побочного, не вникающего в нашу жизнь человека – приходил поздно вечером, ел, ложился спать – вот все его обязанности по семье – вдруг стал главной фигурой. Привез матери подержанный шкаф и занялся своими неотложными делами: расписался с матерью, прописался вместе с ней в жилплощадь, полученную от государства по потере кормильца, и вернулся к своему прежнему графику, которым он жил с нами на Народной: пришел в десять вечера, лег спать, а утром рано уехал.
Я опешил. Он вроде с нами хотел жить, а оказалось – опять мимо нас живет. Конечно, он не отец, но какие-то функции со мной он должен исполнять? Дружелюбно гулять, например. Собеседовать.
– У него много работы, – сухо сказала мать, сама не ожидая такого поворота.
Я молча не согласился с матерью и два раза понуждал его к общей занятости. Первый раз упросил привезти баллон для купания со старшим соседом Витей (неудачная попытка), а второй раз через мать уговорил на поездку с Валерой в Москву, покататься на машине. Он рулит, а мы в кабине сидим, катаемся (удачная попытка).
Отчим даже вдохновился четырнадцатилетним Валерой, чего я не ожидал, и много рассказывал о своей жизни и о Москве. Я впервые увидел, что не каждый возраст ребенка подходит для мужчины. Матери я подходил таким, каким был, а мужчине нужно бы повзрослее, чтобы говорить про большие мужские дела, к которым старший подросток уже подготовлен.