А чего не может? Автозавод стоит на берегу Оки, а город – на противоположной стороне. Значит девяносто процентов транспорта идет на автозавод и туда тебя привезут обязательно.
Нам это показалось везением. И мы с трепетом смотрели на цифры, чтобы совпало с адресом. Так совпало! Мы, радостные, позвонили в этот дом и в эти двери.
После недели в Нижнем я отвез Юру обратно домой, еще раз испросил денег у матери и опять поехал в Нижний, уже один. Поступил как трусоватый человек, который испугался ехать один в чужой город, в чужую семью, а обкатал это с другом. Друг был – любитель тира. Стрелял в любую цель. Легко приехал, легко уехал. Побыл с очень серьезной девушкой из Богородска, побыл и с шалавой при гарнизоне несколько дней и так же легко уехал со мной обратно. Но я-то понял, что ехать и искать с другом – удобно, а в семье-то он – лишний. Его надо возвращать, а самому вновь приезжать и провести с Розой вторую неделю так, как ты хочешь. Ровно неделю.
Моя мать вытаращила глаза, когда я, не успев приехать, опять попросился в Нижний. Денег, по серьезному размышлению, дала, ничего не спрашивая, веря, что у меня серьезные намерения.
У матери Розы, когда она меня опять увидела на пороге, случилась смешливая истерика. Она первый раз видела человека, который так преданно служил её идее: вы оба выучитесь, получите образование, а мы, родители, отойдем от дел. Все же отворачивались долгие годы от нее и от её идеи. И может быть, она истосковалась сердцем по таким людям, кто бы ее понял и привязался бы к её дочери с необыкновенно высоким музыкальным образованием.
Мы с Розой еще не умели разговаривать друг с другом, но нас это и не тяготило. Мы были обихожены нашими двумя мамами и постарались не выходить за рамки этого. Конечно, это воспринималось как сказки Андерсена. Мы спокойно ездили к ней на дачу, качали воду из колодца, в перерывах целовались, а вечером возвращались домой, садились в выгородку для её занятий, и она играла моих любимых Ференцев и Фредериков, а я слушал готовую музыку, до которой её мама гнала её вот уже семь лет, а я так толком и не добрался. Всё кусками. А большая музыкальная форма и тем более не поддалась мне. А тут я сидел у готового блюда и лакомился целую неделю. О чем мне было волноваться? Я и так первую неделю только и делал, что волновался за Крезлапа, найдет ли он свою девушку? А он нашел и забыл её, с другой связался, да еще сообщил, что уже попробовал её.
Я был в ужасе. У нас всё было благородно, устраивало родителей – дедушку, бабушку и одинокую маму. Одинокую по идейным соображениям, как последовательницу идеи: «Никакие мужчины наших усилий не стоят. У всех водочка на уме. А супруг и отец Розы – тем более».
Я был преданным другом её дочери. Но это не значит, что я мог разделить ею сотворенную идею. Не думаю, что мать была неопытна и не видела, что преданным я быть могу, а обеспечить со временем будущее дочери – вряд ли. В её голове складывалась такая картина: дочь – концертирующая пианистка, у тебя есть в запасе восемь-десять лет, и ты вполне можешь себя выучить, занять достойное место в обществе и приходить с предложением руки и сердца. Но место чтоб было – не менее ведущего инженера большого завода!
А у нас никаких средств не было. Никаких дедушек из НКВД. Мы были в лучшем случае – бедные мечтатели.
Дед Анны Федоровны пришел из деревни, взял в жены свою, деревенскую, сделал карьеру в НКВД – был главным оперуполномоченным в войну по заготовке дров на весь город. Чин очень большой. Когда надо – выпьет водочки, но всегда скажет присказку: «Да, крепка Советская власть!»
Сама Анна Федоровна – женщина яркая, крупная, с хорошим компанейский характером. Наверно, и отец, и его образцовый брак катастрофически повлияли на неё. Из-под своих родителей хотела она сделать карьеру городской дамистой женщины. Умела на фортепьянах на уровне аккомпанемента подыграть в компании. Но риск у женщины был большой. Если бы промахнулась в выборе – с ребенком уже никто из кандидатов не взял бы. Никто. А она, видимо, влюбившись в миловидного татарина и узнав, что он выпивает, не смогла отдернуть себя от него. Родила в надежде, что он бросит пить. А потом вся эта жалкая канитель со спивающимся человеком привела ее к айсбергу, половина которого – я докажу, кто я. И пусть через двадцать лет, но буду на афишах нашего города. Или будет моя фамилия. А вторая половина айсберга – она заточила себя на двадцать лет в большую железнодорожную кассу аж всей западной Сибири, чтобы выучить дочь, которая все-все её ошибки превозможет. Выучить её музыке и сидеть в том зале, где будут звучать прежде живущие. И все они поклонятся её дочери и ей самой за такой подвиг – женщине, которая образовала себя сама. Пусть у нее не получилось, но она передала дочери, как надо делать карьеру, чтобы прославить себя и свою семью.