А этапы всё прибывали и прибывали. И пришел некто Полозов – первоклассный боксер. Когда в таком возрасте боксеры режимят и делают зарядку, едят то, что надо, то из них бывает толк. Это уж я знаю по Крезлапу.
Он был мне симпатичен, и мы с ним стали на лавочке у треть его корпуса заниматься гимнастикой. Но вдруг он – такой преданный гимнастике и мне, и нашим занятиям у третьего корпуса, – ни с того ни с сего в отделении саданул мне по физиономии и принял боксерскую позу. Мол, драться с тобой буду. Меня это оскорбило. Человек получил год, человек даже не представляет, какую здесь ситуацию надо вытягивать и лезет с дракой? Это же все погубит.
Пришлось простить ему его мальчиковую выходку ради общего дела, ради того, что Бакаут будет руководителем отделения. Надо удержать ситуацию равенства всех, а от Полозова опять разбой. Он по-мальчишески считает, что может мне врезать. А я уже не мальчик. Я не собираюсь здесь три года сидеть. Я собираюсь отработать одну треть и пойти домой.
Больше я к нему не подходил.
Старый воспитатель, прощаясь со мной спросил:
– А как там Лавруха?
– Я ничего не знаю о нем.
Сам уходит на повышение и я еще чего-то должен доносить? Мы договаривались играть в открытую, а в тайные доносители я не играю. Демонстративно ушел и стал в строй.
А новый воспитатель пришел – сразу сказал:
– Я донской казак. Люблю свободу. Кто со мной пойдет к праведной жизни в отделении, того освобожу по УДО.
Все встрепенулись, слушая его разнарядки. Мне досталось оформлять в отделении большой ватман с красочным названием «Кодекс строителя коммунизма». И в школе наконец-то стали изучать что-то стоящее. Про одного чиновника, который ездил в своей бричке по Руси, пересекая поля и леса, и разговаривал с хозяевами имений. Это так увлекало! Люди ездят по рощам, смотрят на поля и разговаривают Бог знает о чем с кучером своим Селифаном. Так что я не сразу заставил себя выслушать математичку, нашу классную, которой пожаловались ребята из нашего отделения, что я всё-то читал в этой книжке, а мог бы своими словами им рассказать, чтоб им двойки не хватать. Она меня обязала, я послушался и рассказывал про похождения Чичикова, что сам понял.
То есть случилась передача власти, но так как это был мой друг, никакой драмы не произошло, а литература нашла мне применение внутри отделения. Я не смог быть руководителем, но имел какие-то направляющие идеи. Пригодился в отделении при подготовке заданий. Поэтому для меня было полной неожиданностью в начале декабря увидеть на сцене нашего кинотеатра зеленый стол, судей и выведенного на авансцену рязанца, с которым мы ехали одним этапом из Матросской тишины, и он всё нашептывал – давайте бежать! Как приедем – давайте бежать!
Я ехал с Милеем, который сразу из зала суда был отправлен в зону, а другие по два месяца перед расследованием провели в следственной тюрьме. У Милея в глазах были слезы.
Месяц или два спустя рязанец встретился мне у парадной двери в первый корпус:
– Ну что? Бежим?
Я отшатнулся. Тут столько дел утрясать, а он на одном месте остановился. А еще через месяц он уже, чуть ли не рыча, прохрипел:
– Ну ты что? С нами? Бежим? Приходи сегодня вечером к этой лавке! Не забудешь?
Я как-то не мог себе представить здравомыслящим человека, который гоним Амоком, как писал Стефан Цвейг. Вот вбил себе в голову. У меня три года. Я двадцать минут побуду за изгородью колонии, пока меня не разыщут, и получу еще три года. Из чего сыр-бор? Или он считает, что он умный и сможет их обмануть? Они охранники, они на этом собаку съели. Вряд ли это серьезно. Я не мог ему поверить, хотя играл он очень натурально.
А дальше я забыл про него, не до того было, но вот через полгода, в декабре, он на сцене, как ответчик суду по поводу собственного побега. Суд показательный, для всей зоны. Нет, я, конечно, отдал должное тому, что он обманул охранника, смог разобраться с колючей проволокой и уйти в луга. Это делает ему честь, но только в мальчишеских играх. А дальше-то? До станции, если он доберется и сядет на поезд-товарняк, который везет его в Рязань – это еще одно геройство. А дальше мать поселит его в сарае на всю жизнь? И зачем тогда бежать? Нет уж, лучше, пока молодой, сосредоточься на том, чтобы, как положено отсидеть и с поправкой на это достойно прожить жизнь. А не укрываться в сарае и трястись. Довольно странное для мужчины целеполагание. Я не могу это с ним разделить, это какое-то детство.
С какого-то момента сердце мое будто замерло. Никаким думам я не позволял подступиться до мартовского выездного суда по поводу досрочных освобождений. Да еще мастер так странно сказал на эту тему: «Ну если кинут, не расстраивайся, на следующий месяц представим».
Я воззрился на него: он что? Не понимает? Это же еще тридцать один день такого напряжения, чтобы никто ничего и нигде. Целый месяц удерживать отделение от мало ли каких обстоятельств. Нет, я это не выдержу.