А со мной произошло то, что и должно было произойти и что всегда происходит с маменькиными сынками. Дворовую любовь маменькиного сынка маменька не захотела. А ту, что назначила она, – городскую, средневолжскую, которую я, правда несколько позже, на манер Бетховена, называл «далекой возлюбленной», удержать на таком далеком расстоянии не удалось. Что письма, что фотки? Последнее даже опасно. Начинаешь даже фосфоресцировать, взывая. Что же остается? Ничего, кроме одиночества.
После восьмого класса мать повезла меня в техническое училище и выспрашивала у секретарши: действительно ли ваше училище так хорошо для моего сына?
– Если у него отметки в порядке – безусловно. Он может претендовать на отделение радиоэлектроники.
Я никак не мог согласиться на училище. Видя, что со мной происходит, мать еще раз спросила секретаршу: хорошо ли ваше училище?
– Вот сейчас я узнаю, свободен ли директор – пусть он вам расскажет.
После этого секретарь вышла из кабинета и позвала нас.
Мы вошли. В очень низком кресле по-чиновничьи важно сидел строгий старик. Он очень авторитетно сказал:
– Наше училище – лучшее. Из нашего училища люди работают аж на Кутузовском проспекте. Как раз там, где памятник герою войны Валентине Гризодубовой.
И я понял, что не могу больше сопротивляться. Прощай, моя музыка, прощай!
А мать, всё утряся, занялась главным делом своей жизни. Она потеряла мужа в самом расцвете лет и целых восемь лет прожила с сухарем и скаредой. Теперь, отправив сына с девяти утра до трех часов дня учиться, она заимела привычку ездить с работы не до Подгороднего, а до Отрадного и идти по асфальтовой дорожке мимо мужского общежития, где она и нашла горячего азербайджанца Володю Джафарова.
Не любила она в эти восемь лет, и сейчас, когда сын был пристроен, хотела опять нырнуть в это блестящее море любви. Потому что оно в Каспийском море, а не в Черном. А Каспийское море – блестящее. Вот сами съездите и посмотрите.
У большого окна за решеткой стояло дерево-цветок и тихо источало для всех обездоленных, пригнанных сюда, в Матросскую тишину, сладковатый запах черемухи. Это не было утешение, это был намек на него.
Перед родительским днем по отделению пронесся слух, что можно, если у кого есть, привезти сюда музыкальный инструмент. По наивности я так и написал матери, что можно. И она с Таней Павловой, черт знает, откуда притащила сюда мой баян. Но то, чему меня учили в музыкальной школе, в отделении оказалось никому не нужно. Всякие Фредерики и Ференцы, и Петры Ильичи. Отделение сказало – мы тут это слушать не будем, иди в ленкомнату, там играй. А в ленкомнате сказали:
– У нас тут передача «Служу советскому союзу!» Можно мы её посмотрим? Оставь нас со своими музыкальными школами.
Тогда с расстройства я сел в коридоре отделения. Но дежурный сказал:
– Здесь не положено вальсы всякие. Вот бы ты «Мурку» сыграл.
– А куда же мне в таком случае?
– Не знаю, может, на лестничную площадку тебя устроит? Перед воспитательской? Там не моя зона ответственности, пойди, попробуй.
Ну, я пошел, поставил табурет, разложил ноты на лестничной площадке и опять начал седьмой вальс Шопена, до какого места я его тогда выучил.
Пару раз воспитатели проходили молча мимо меня, но потом всё-таки вышел воспитатель нашего пятого отделения и сказал:
– А что это ты тут делаешь? У нас стол есть в воспитательской, ноты можно разложить и поиграешь в спокойной обстановке.
Я не поверил. Но пару раз действительно я туда приходил, он открывал ключом тумбочку, доставал мне инструмент и ноты и так мы друг против друга сидели. Он смотрел донесения воспитателю о жизни пятого отделения, а я что там у Шопена написано в нотах.
Но на третий раз он сказала:
– Ты немножко это отодвинь в сторону, мы давай с тобой поговорим. Понимаешь, мне нужен хороший, добросовестный, гуманитарно заточенный лидер, чтобы возглавить пятое отделение. А у меня такого до сих пор не было. Ты не можешь возглавить? А я всех воров на взросляк отправлю. Остается только Лаврухин, его не могу отправить, ему восемнадцать через полгода будет. Но ты не спеши с решением, с друзьями переговори, поддержат ли они тебя? Тогда и решишь.
Всю ночь мне снилась Великая французская революция, где народ, по свидетельству историков, выгнал Бурбонов и взял власть в свои руки. Вот и нам бы так. Взять власть в свои руки и провозгласить равенство всех друг перед другом и законом. А воров декретивно лишить этой власти.
Когда я переговорил со всеми своими знакомыми, все сказали:
– Да, начинай, мы тебя поддержим. Бери руководство в свои руки.
Но утром, когда всему отделению надо было выйти на построение, чтобы идти на завтрак, все тихонько собрались и молча вышли, а Лаврухин как лежал в свой кровати, так и лежит.