– А мне плевать, что вы решили. Я может быть тоже по одной трети хотел уйти домой в свое время и держал всех в узде. А кто строптивился, того поколачивал для общего дела и для своей одной трети. А один пожаловался своим высокопоставленным родственникам, те приехали в зону, устроили дебош начальству – ведь наша зона показательная, там сынков московских начальников – ой-ой сколько! Меня с руководства сняли, с одной трети на освобождение сняли. Ну что ж – я перешел в категорию воров, которые никаким порядкам не подчиняются, кроме своих представлений. И ничего вы со мной не сделаете. Вот я как лежал, так и буду лежать. И когда захочу на завтрак – пойду. Ты думаешь, ты первый, кто захотел порядка? Так Колесов у нас такой был. Без кулака порядка не построишь. А Колесов – он мягкий. Кончилось его правление тем, что по утрам посреди отделения была большая куча мусора и воткнутый вверх ногами веник. Ну так, для издевки. Зачем тебе это повторять?
Я пошел в раздумьях на улицу, чтоб вести отделение в столовую.
Как же это я забыл? У Французской революции ведь террор был, они друг другу головы рубили и вешали. Точно я не знаю, но вроде так. Значит, надо мне решить, что делать. Головы рубить я не могу, но и свою одну треть тоже никому не отдам.
Выходит, что единственный мой путь здесь, в зоне – это то, что я на добровольных началах буду встречать следующие и следующие этапы. Новенькие, не зараженные воровскими порядками, еще только с судебной скамьи, переживающие о себе, как о единственной вселенной – вот мой контингент, который я могу курировать и как-то влиять на него. Я должен вкладываться в них, а сам уйти на лавочку у третьего корпуса, не участвовать в драке воров за свои привилегии в отделении. Они меня сомнут, а я останусь голословным со своими воззваниями в духе французской революции. Пусть отделение, которое согласилось на человеческие порядки, тоже задумается – куда нам идти, как нам идти? Пусть воспитатели тоже задумаются, как реально двигаться. Не только же решением, что руководить теперь будет Выпхин.
И мне посчастливилось в первый, самый первый этап на зону, встретить двух ленинградцев и переговорить.
Сын профессора Мяздриков такой был. Мяздриков сказал, что никаких теорий у него нет, кроме одной: я всегда сам за себя. И действительно. Вечером подошел Лавруха, как ни в чем ни бывало, взял его тапочки и пошел в них к своей шконке.
Мяздрик его окликнул:
– Ты не ошибся?
А Лавруха как ни в чем не бывало: «Вору положено у простых людей взять, что нравится, и не твое собачье дело мне указывать».
Тогда Мяздрик соскочил со своей кровати и бросился на Лавруху, потому что он сам от себя, никогда никого не боялся и большой тяжеловес. Мог влепить. И у них завертелась драка, а все стояли и в изумлении смотрели.
Позже Мяздрик говорил, что ему в принципе никаких тапочек не жаль. У него отец профессор и, если он только напишет ему, то тот вышлет пятьдесят пар тапочек. Но он из принципа не хочет свои вещи отдавать тому, кто даже не спросил его.
Когда же я по наивности подумал – вот бы герой революции вышел из него хороший, Его бы ввести в комитет по сохранению правопорядка в отделении в присутствии и в отсутствии членов комитета. А он говорит – я не буду в этом участвовать, потому как его взросляк – через неделю, и здесь он уже вне закона. Но даже если бы был у него не взросляк, он никаких организаций не приемлет. Он – сам за себя.
Ах, как жалко! Он бы был хорошим стражем. Но вот у него другие представления. Где теперь взять нового бугра? И что делать мне, который не справился с этим? Я не знал ответа на этот вопрос, но воспитатели оказались мудрее и внимательнее меня. Пока я сидел у третьего корпуса на лавочке и раздумывал, как бы не напортачить, они взяли мой первый встреченный этап, который был из Ржева.
Оттуда тоже пришло два парня две недели назад. Я им говорил:
– Давайте за равенство всех в отделении?
А старший из них и говорит мне:
– Знаешь, я, может быть, разделяю твою идею коллективной безопасности простых правонарушителей от произвола воров. Но меня привезли сюда чисто символически. Через 21 день меня обратно увезут на взросляк.
Мне понравилось, как он ответил, но их было двое, и я не проявил педантичности – второй-то за мою идею или он тоже через 20 дней поедет на взросляк? Постеснялся со вторым говорить. А у воспитателей – все анкетные данные и они проявили принципиальность – кого-то надо назначать. Оказалось, что Бакаут из Ржева – самая перспективная кандидатура. Он был согласен на мою теорию равенства между заключенными, но он был не музыкант, как я, а боксер. Пошел на танцы и не уступил выбранную девушку по грубому окрику – это наша и отойди от нее.
Но ситуация для воспитателей была неблагополучная. Я так и не знал, к какому решению они пришли, и точно ли вновь прибывший воспитатель согласится на подобную довольно сложную модель: соединить два элемента – мое хорошее отношение и силу Бакаута. А Бакаут мог за порядок постоять. Понятно, что за одну треть по УДО.