Я лежу без сознания на полу металлургического завода в Подмосковье на первой производственной практике. Гипертонический криз – от перегрузки, от непривычного ритма работы в литейном цеху в ночную смену. Ты поправляешь мне подушку в машине «Скорой помощи», гладишь руку:
– Крепись, гниль! – это ты так меня ласково называешь… Звонишь родителям, говоришь, чтобы не волновались, что будешь навещать, держать их в курсе…
– Гниль, выходи! – под окном больницы почти вся группа. Все проходят практики на московских заводах: Алик, ещё один мой замечательный друг юности, Валюшка, Альбинка, Юрка, Зураб.
Зураб Окруашвили – всеобщий любимец, душа коллектива. Он – из нацменьшинств. Из Тбилиси. В те годы была разнарядка принимать в престижные вузы небольшое количество студентов из союзных республик, невзирая на низкий уровень подготовки. Ах, как же трудно ему приходилось в Бауманке! Талантливый гуманитарий, человек с огромным добрым сердцем, как же нелегко дался ему диплом технического вуза с повышенными требованиями! Знаю, что впоследствии он окончил институт кинематографии и громко заявил о себе как режиссёр.
– Что ты делаешь на кухне, женщина? – Зураб стоит в проёме кухни общежития в мой день рождения, в ослепительно-белой рубашке на смуглом теле, в отглаженных брюках с острыми, как лезвие, стрелками.
– Ты что, не знаешь, что мясо и вино – дело мужчины? – и Зураб жарит мясо для всей группы, которая приглашена на мой день рождения в общагу, и подаёт его, и открывает бутылки с шампанским, и убирает затем со стола, в своей праздничной одежде… Ах, не забываются такие вещи, мой дорогой друг!
Иногда мы с Шуркой срывались в Ленинград на «Красной стреле». Отъезды эти казались странными и спонтанными всем, но не нам.
– Деньги есть? Нет? Неважно! Бери гитару! – мы мчимся на Ленинградский вокзал, пробираемся без билетов в поезд-экспресс на последний поезд, подтягиваемся на руках, подсаживая друг друга в карбюраторный отсек вагона поезда, под крышей вагона, втискиваем туда гитару и захлопываем за собой крышку…
Ехать неудобно, тесно, жарко, но смешно! В шесть утра сходим в Питере, добираемся до первой площади, усаживаемся на асфальт, кладём перед собой кепку и – распеваем наш студенческий репертуар: Визбор, Высоцкий, Никитин, Матвеева, песни КСП – Клуба Студенческой Песни… В кепку на асфальте катятся металлические рубли…
– Рванули в Эрмитаж? На билеты хватит? – хватает и на Эрмитаж, и на бычки в томате, и на клюквенный морс. Потом, доехав на метро до центра, усаживаемся уже поудобнее на центральной площади и продолжаем орать во всё горло и рвать струны! Нас обступают люди, морячки из местных морских училищ:
– Откуда вы, ребята?
– Из Москвы, из Бауманки! – нас провожают всей толпой на обратный поезд. Покупаем питерский «Казбек». Иначе в общаге не поверят, что были в Питере. На билеты назад денег тоже хватает.
В нашем общежитии о нём ходили легенды. Да и не только в общежитии. Не берусь утверждать, но, по-моему, по всей Москве и Московской области. И вот ведь удивительное стечение обстоятельств: проживал он на шестом этаже нашей студенческой общаги в комнате с моими лучшими друзьями Алькой и Шуркой. На самом деле, друзей моих звали Алишер и Александр, но я их называла, да и до сих пор называю, именно так.
И именно от Альки и Шурки я получала интригующую информацию о бесчисленных романах этого московского Казановы, о приключениях этого известного сердцееда, таких как: прятанье в шкафу от назойливых дам, атаковавших комнату, изощрённости в завоевании сердец, любовной неутомимости.
– Он прячется от своих обожательниц в стенном шкафу, – рассказывали мне друзья. – Сидит там, когда они врываются в комнату, разыскивая их сбежавшего сердцееда!
