Лариса с гордостью рассказывала нам о культурных ценностях своего народа, презрительно кривя при этом свои тонкие и злые губы на пьянство и нечистоплотность остальных наций, однако в верные пажи и слуги выбрала русского мальчика Юру, который приходил в нашу комнату по вечерам – сделать мас-сажик на узенькой Ларискиной спинке и помочь с учёбой этой непробиваемо-глупой дуре! Её я в подруги тоже не могла записать – я тогда ещё не умела быть толерантной…
– Юра, к ноге! – смеялась Лариска, и добрейший увалень Юрка, отчисленный с первого же курса и поступивший на службу в московскую милицию «для прописки», выполнял все команды своей королевы и был её приближённым ради той же прописки…
А верной подругой моей стала рыжеволосая Галя – дочка греческих политических эмигрантов, воспитанная бабушкой – смотрительницей Пушкинского музея в подмосковном Захарово. Это была восхитительная и верная дружба, пронизанная преданностью и чистым бескорыстием, как бывает только в юности!
– Гела! – так я звала свою Галю-гречанку, – пойдём завтра на «Форнарину»?
«Форнарина» – это картина, которую я отыскала в Музее изобразительных искусств им Пушкина, и которая оказывала на меня какое-то магическое воздействие… Я могла простаивать перед ней часами. И водила смотреть на неё всех моих друзей – и Толика, и Гелу, и Олечку, и Валечку с Людой – девочек из другой комнаты, с которыми я дружила.
2015 год, Москва, мой творческий вечер в одном из музеев, организованный литературным обществом. Я волнуюсь до слёз перед выходом на подиум! Едва различаю лица. В зале во втором ряду – мои «девчонки» из общежития, Валюшка, Оля, Люда… Ревут вместе со мной. Сорок лет. Ничуть не изменились. Такие же милые, красивые, живые, настоящие!
– А помнишь, как ты нас водила «на Форнарину»? А концерты?
Ах, какой подарок судьбы! Помню, конечно, помню, мои хорошие! И «Форнарину», и бесконечные стояния в очередях на распродаже билетов в театры – «стоячки» (давали по шесть билетов в одни руки…) Однажды удалось купить билеты на «Кармен-сюиту» с Майей Плисецкой…
Сердце билось у горла, пальцы, вцепившиеся в бордюр, побелели от напряжения. Видно плохо – места наверху, колонна мешает видеть всё происходящее на сцене… Но всё это не мешает главному – умирать вместе с Кармен на сцене под музыку Бизе-Щедрина и видеть божественную Майю!
– Что-то она сегодня не в ударе! – слышится рядом за колонной.
Гневно оборачиваюсь: там сидят наши же «бауманцы», завсегдатаи галёрок, научившиеся «выбивать» билеты в «стоячках», пресытившись лучшими спектаклями Москвы… Позавидовала поневоле и вернулась к священнодействию на сцене. Я ещё не умела быть циничной.
И уж если я пишу о первых годах своей учёбы в Бауманке, то я просто обязана описать, хотя бы частично, «вольности» нашей студенческой жизни! Ведь не просто же так телефонный номер моего папки хранился в ящике стола замдекана факультета! Иногда на этот номер звонили, чтобы сообщить не только о прекрасной учёбе его любимой доченьки…
И вот ещё что: когда папку спрашивали, сколько он заплатил за мои успешные вступительные экзамены, он, улыбнувшись своими лучистыми, с хитринкой, глазами, любил говорить:
