– Девушк, а девушк! И куда же мы едем, та-а-акая кра-а-асная шапк? – двое подвыпивших парней прижимают меня к стене вагона в подмосковной электричке.
Ситуация критическая. Не знаю, как и почему, – начинаю в ответ чесать по-польски что-то быстро-быстро… Одета я по последнему «писку моды» стараниями моей талантливой мамочки и в соответствии с зарубежными модными её же каталогами, так что парни предпочитают не связываться, и я благополучно ныряю в двери следующего вагона.
Я стесняюсь своего русского с периферийным украинским акцентом, и каждый раз «выезжаю» за счёт польского, привитого мне с детства бабушкой и мамой.
Но обучение московскому говорку происходит удивительно быстро, и вот уже я «акаю» вместе со всем столичным городом и чувствую себя прекрасно на широких и дружелюбных улицах огромного «мегаполиса», как бы сейчас сказали, – с его музеями, концертными залами и восхитительными выставками!
– Говорят, что ты почти каждый вечер ходишь на концерты в Консерваторию, – Толик, симпатичный интеллигентный пацан из параллельной группы, ловит меня на широкой лестнице студенческой «общаги». – Возьми меня с собой!
– О, здорово! Пойдём сегодня вместе! Сегодня как раз – «Реквием» Моцарта! Обрыдаешься!
Толик не очень-то верит, что он «обрыдается», но, когда мы с ним сидим на галёрке в последнем ряду великолепного концертного зала Консерватории имени Чайковского и слушаем рвущий сердце и мысли «Реквием», – то оба рыдаем в три ручья и цепляемся руками, чтобы выжить и не умереть от счастья и боли…
– Спасибо тебе! – говорит Толик, прощаясь на лестнице «общаги». – Я ещё никогда так не слушал музыку – на разрыв!
Теперь мы с Толиком часто ходим на концерты вместе. Я тогда ещё не умела влюбляться в хороших, «правильных» мальчиков. Мне больше нравились хулиганистые, яркие, харизматичные парни, чьё обаяние «цепляло» меня, как и других девчонок студенческого общежития…
Андрей, интересный голубоглазый парень с Сахалина, брал гитару бережно, как будто обнимал девушку, и играл на ней мягко и тихо, но с большим профессионализмом, своими длинными, чуткими и нервными пальцами… От долгого его взгляда – глаза в глаза! – кружилась голова и хотелось любить кого-то, а любить я тогда ещё не умела…
Мы срываемся всей компанией среди ночи в Лефортово, на Петровские пруды, купаться среди коряг и железного лома, который щедро устилает дно нечищеных с петровских времён прудов, пока нас оттуда не гонит милиция, и мы с хохотом и «зашкаливающим» адреналином не вваливаемся – мокрые и замёрзшие – назад в общагу, разумеется, не через вахтёра, а через окно на первом этаже, к которому заботливо приставлены пустые ящики из-под тары в качестве ступенек.
поёт Андрей и неотрывно смотрит на меня.
Он романтик и безусловно талантливый парень. Но учёба – «рядом с ним не стояла»… После первой же сессии он «вылетает» и идёт в армию. В памяти остаётся мой восемнадцатый день рождения с огромными охапками цветов, его рисунки маслом, гитара и стихи… Хорошее было время, но я тогда ещё не умела любить.
В комнате нас четверо – четыре девчонки. Девочек в общежитии мало, всего несколько комнат шестиэтажного, «убитого» временем и студентами, здания. Вероятно, поэтому у каждой есть поклонники.
Ирка, красивая девочка с «кустодиевскими» формами из Подмосковья, неразлучна со своим Колькой, комсомольским деятелем, туповатым, но напористым, который изо всех своих периферийных сил рвётся к «рычагам власти». И добивается своего. О них в общаге ходят анекдоты:
– Коля, ты хлеб купил? – Купил. – А масло? – Купил. – А колбасу? – Купил. – А мясо? – Купил. – А селёдку? – Купил. – А котлеты? – Купил. – А макароны? (Пауза). – Забыл… – Марш в магазин немедленно, за макаронами!
Они подходят друг другу, как два сапога – пара! Мы почти дружим, до поры до времени, пока меня не начинает раздражать их «беспробудная» еда и Колькина концентрированность на политической карьере…
– Дай списать реферат! Если я получу ниже четвёрки по истории КПСС – в кандидаты не примут… А мне – позарез надо!
Через пару лет они поженятся и у них пойдут «кустодиевские» дети… Колька пролезет-таки в «высшие эшелоны власти», несмотря на очень средние способности. К концу второго года обучения мы перестанем друг друга замечать. Я тогда не умела прощать серость.
Ещё одна девочка в комнате – Лариса. Она из Чечни. Из тех семей, которые до сих пор стоят там «у руля»… Те дни, когда прилетали её многочисленные родственники (до десяти человек!), превращали нашу жизнь в комнате – в вокзальный ад! Они устраивались спать на полу «вповалку» и до утра разговаривали на своём гортанном наречии… Я в такие дни предпочитала уезжать к моей московской подруге Галке и жила по нескольку дней у моих «московских родителей».
