– Ой, какая красота! – мама с восторгом смотрит на заколку в волосах. – Никогда не видела такой прекрасной бижутерии!
– Это не бижутерия, – тихо говорит Талочка, потупив красивую головку. – Это бриллиант – подарок моей свекрови, испанской королевы.
Немая сцена. Мамочка вскрикивает взволнованно:
– Деточка! Немедленно сними это, скажи своему папе, чтобы спрятал в сейф или ещё куда, и никому не говори!
Талочка послушно снимает драгоценность, со вздохом прячет во французскую же сумочку, и мы с ней выходим прогуляться. Я одета в похожий на Талочкин, экзотический балахон, сшитый ночью моей мамой.
У моей подруги появилась новая страсть: скупать золотые колечки в магазинах сельпо деревень нашей области. Мы с ней садимся в автобус или на местный поезд, доезжаем до намеченного села, идём на центральную площадь в местный магазинчик и находим ювелирный отдел. Талочка меряет колечки и выбирает себе что-нибудь. Я же только наблюдаю.
У меня деньги тоже водятся. Я в Москве работаю на нескольких «студенческих» подработках и получаю зарплату в размере нескольких стипендий. Но покупать золото для меня – несерьёзно, у меня есть более важные вещи в жизни. Например, писать день и ночь стихи, чёркая их на каких-то клочках бумаги. Талочка смотрит на меня в такие моменты открыв рот и бесконечно меня уважает. В те августовские дни перед возвращением в Москву я решала для себя важнейший вопрос: бросать ли учёбу в Бауманке и переводится ли в Киевскую консерваторию по классу вокала? В кармане лежало рекомендательное письмо от руководителя Камерного хора, в котором он просил принять меня без экзаменов ввиду редкого «драматического» сопрано, счастливой обладательницей которого я являлась.
Меня просто «рвало» на куски!
– Папа, я хочу петь! – плакала я в жилетку папочке. – Но я и физику свою люблю. Как быть? Упущу время, не смогу учиться вокалу по-серьёзному.
Папа прижимал меня к тёплому толстенькому боку и вздыхал:
– О, дитя моё! Мне так знакомы эти сомнения!
Конечно, я знала, как папку в молодости «разрывало» между музыкой и авиацией.
– Смотри и пляши! – папка приносит с работы путёвку в Сочи на Чёрное море, – заслужила отлично сданной сессией! Вылетаешь завтра. Срочно собираться! Конечно, не бог весть что – частный сектор, но ведь «бархатный» сезон! Покупаешься, позагораешь, а потом решишь. Но я тебе, как отец, советую: сначала получи один диплом, а потом уже делай всё, что захочешь!
Сочи, море, пляж, хачапури, загоревшее до черноты тело, плевки и проклятия местных бабулек, когда я в своих «африканских» балахонах, срочно сшитых мамочкой, пробираюсь в свой частный сектор на ночёвку.
– Смотрите, смотрите на эту лахудру! – истерично кричит одна из них, – патлы-то, патлы-то распустила!
Волосы мои, действительно, напоминают дикий лес. Напитанные солью, солнцем, свободой, они рыжим бараньим руном падают вдоль спины до пояса. Мне двадцать лет, я самодостаточна, свободна от любовной дури, я пишу стихи.
К началу учебного года я немного опоздала. И тут на меня навалилось столько, что я не знала, как со всем этим справиться! Водоворот, шквал событий!
Я столкнулась с Пашкой в коридоре общежития.
– Ну, здравствуй! Вот приехал восстанавливаться. Отслужил. Оформляю общежитие. А ты классно выглядишь, загорелая такая, люблю чёрненьких! – и он шагнул ко мне.
Я бежала вниз по лестнице, сломя голову. Сердце колотилось где-то у горла. «К чёрту, к чёрту, к чёрту, мерзкий козлоногий фавн!» – проклинала я Пашку, виновного лишь в том, что бог наградил его такой любвеобильной натурой.
И как я ни старалась больше не встречаться с ним, ничего не получалось. Вернее, он просто преследовал меня, просил простить, говорил, что был дураком, что он для меня, а я для него – по судьбе.
Ещё бы немного, и я оказалась бы снова в кольце его рук, в плену его глаз со слипшимися длинными ресницами… Не хо-чу-У-У!
В деканате было прохладно и тихо. За столом сидит Анатолий Андреевич и читает моё заявление. И отрицательно крутит головой:
– Ну, что за художества? Какая академка? Что там у тебя стряслось?
Говорить я не могу из-за спазмов, которые периодически на меня наваливаются в последнее время. Легче становится, только если я пою что-то в полный голос. Набираю воздух и, стараясь из последних сил не расплакаться, говорю:
– Дайте мне академический отпуск на год. Я приеду на следующий год и восстановлюсь. Замдекана смотрит на меня с сомнением: – Папа знает?
– Ага, – я утвердительно киваю головой.
Отчасти это правда. Я же говорила с папкой, что хочу учиться вокалу. Вот сейчас тот удобный случай, когда нужно сесть на поезд в Киев и пойти к декану певческого отделения, и положить перед ним моё помятое рекомендательное письмо. Только бежать, бежать из Москвы сейчас же, немедленно! От Пашкиных глаз, от его голоса с милыми неправильностями речи, от его обаяния, пробивающего самую толстую броню.
Замдекана смотрит на меня с сожалением и подписывает заявление об академотпуске.
