Коротко скажу лишь, что в Киеве у меня не сложилось. Да, меня взяли на курс вокала вольным слушателем, в течение года я должна была сдать ряд теоретических дисциплин, которые проходят в музучилище.
Музучилища у меня за спиной не было, учёба в голову не лезла, я была раздавлена, травмирована, уничтожена своей несчастной любовью!
– Мам, пап! Я взяла академку на год! – родители на том конце провода изумлённо молчат.
– А почему звонок из Киева?
– Мам, пап, так я сейчас здесь на вокале, я же вам говорила… – молчание на другом конце провода становится нестерпимым.
– А что же теперь будет? – растерянный голос папки.
И тут нервы мои не выдерживают:
– Мам, пап, он снова в Москве, Пашка снова в Москве! Я не могу его видеть, я так больше не могу-у-у!
Я рыдаю на Центральном почтамте, родители мои рыдают на другом конце.
– Приезжай домой! – коротко говорит папка. – Отдохни, приди в себя. Нельзя же так, в самом деле!
Редакция литературной газеты небольшого украинского городка, где осели после демобилизации папы мои родители, находилась в бывшем Дворце пионеров. Я знала это здание, как ладонь своей руки, со «зрительным разрешением» до каждого уголка. Это здание было моим «вторым домом» когда-то в детстве.
Я смело вошла через центральный вход и отважно спросила у дежурного, где располагается кабинет главного редактора. Ноги дрожали. Я решила принести свои стихи в редакцию.
За огромным столом в необъятном кабинете, в окна которого светили золотом листья старых деревьев графского сада, сидела хрупкая девочка-женщина с огромными «говорящими» чёрными глазами. Грива чёрных и вольных «цыганских» волос змейками-локонами падала ей на спину.
В Ляльку я влюбилась сразу. Ляля (даже имя было цыганским!) была молодой и очень известной в Украине тогда поэтессой, «современной Лесей Украинкой», как её называли, и возглавляла редакцию местного литературного альманаха.
Это потом уже выяснится, что никакого отношения к цыганам она не имела, а была не очень «нормативной» девочкой из очень хорошей еврейской семьи. Наши папы, оказывается, даже были друзьями.
После смерти отца Лялька пошла «вразнос». Вела богемный образ жизни, смущала обывателей экстраординарными выходками и писала восхитительные стихи!
Всё это откроется мне потом, когда мы станем сёстрами, очень близкими людьми, просто перестанем существовать по отдельности.
А тогда я просто присела на краешек стула напротив Ляльки и начала читать свои неумелые стихи. Сейчас, думая об этой нашей встрече, я понимаю, что Ляльке, как редактору уважаемого в Украине альманаха, были, несомненно, видны все слабые стороны моих тогдашних стишат. Но что-то в них зацепило её, и когда я немного спустила поток стихов на тормозах, Лялька просто сказала:
– Поедешь с нами завтра в Киев на поэтический фестиваль? Я познакомлю тебя с нашими.
Той осенью, когда я возвратилась в родительский дом, его, как такового, уже не существовало. Дом в самом центре города снесли, и вместо огромного родительского особняка уже строили детский сад. А родители мои перебрались в большую «директорскую» квартиру в новом многоэтажном доме «улучшенных стандартов».
Дом был одним из пяти, построенных в сосновом бору на конце города. Родители переживали переселение как личную драму, а мне всё нравилось: и громадные лоджии вдоль двух стен, и моя собственная большая комната с большим застекленным балконом, и современная ванна, сверкающая новеньким кафелем. Брат мой с женой и дочкой получил квартиру в этом же подъезде несколькими этажами выше.
Новая жизнь улыбалась мне и хулигански подмигивала.
Вот я стою на сцене первого в моей жизни поэтического состязания, вот плачу от радости, получая диплом победителя. А Лялька сидит напротив в зале и тоже плачет от радости за меня. Я вижу только её глаза, я читаю свои стихи только ей.
В поезде, на котором мы ехали в Киев, я уже успела познакомиться со многими местными пиитами, и все они мне очень нравятся, и всех я уже люблю.
– Ну-ну, – подходит ко мне «живой классик» с пышными казацкими усами и блестящей лысой головой, явно претендующий на портретное сходство с Шевченко, – добро пожаловать, птаха! Я напишу в редакцию «Юности» с рекомендацией напечатать пару твоих стихов в альманахе.
Щёки горят, сердце выскакивает из груди.
– Спасибо, – тихо отвечаю, сдерживаясь, чтобы не кинуться обнимать и целовать этого «классика» в порыве благодарности!
Творческая «богема» моего города в те времена жила бурной и экзальтированной жизнью. Собирались, читали стихи, что-то пили и дискутировали часто, со вкусом. Сидели по местным кабачкам и харчевням, писали стихи на салфетках, в лучших традициях «богемной» жизни.
Я сразу же потащила всё это экзотическое общество ко мне. И мои родители стали частью этих литературных чтений за полночь, бардовских песен под гитару и жарких диспутов о путях развития украинской поэзии, о верлибрах, о преемственности литературных традиций.
