Наступало лето, а за ним уже маячила и осень, когда нужно было возвращаться в Москву, восстанавливаться на четвёртый курс, исправлять всё то, что успела натворить: зарываться в учёбу, забывать свои фантазии по поводу консерваторий, вычёркивать Пашку из своей жизни.
– Как же это так, – плакала Лёлища мне в жилетку, – куда же это ты уезжаешь? Оставайся с нами!
Витя тоже выглядел грустным и расстроенным – терял плодовитого научного сотрудника. Богдан обрыва телефон. Ляля, моя сестра и подруга Ляля, не отходила от меня ни на шаг и заявляла, что нельзя же вот так, «по живому»…
Родители, дорогие мои родители, уже успевшие заново привыкнуть к оголтелому ритму жизни, который привнесла в дом их ненаглядная дочурка, время от времени вытирали повлажневшие глаза и тихо вздыхали.
Я уезжала снова: от родителей, от Ляльки, от Вити с Лёлищей, от ставшего родным радиозавода. В моей комнате оставалась жить Ляля, которая до сих пор скрывалась от мужа-садиста. Она оставалась за дочку.
Оказалось, что и в Москве меня ждало новоселье. Вся Москва изменилась и похорошела – летом столица принимала Олимпиаду, и теперь на каждом шагу можно было обнаружить новшества и результаты глобальной «олимпийской косметики».
Для студентов Бауманки, прямо рядом с учебными корпусами, было построено многоэтажное общежитие, которое было задействовано в дни Олимпиады для размещения гостей. А теперь мы все, кто раньше жили в старых разваливающихся корпусах, рядом с грызунами всех видов, вселялись в новенькие комнатки, по две в блоке, с душами и почти индивидуальными туалетами. Всё это было красиво, весело и немного странно.
Меня поселили, после восстановления на четвёртый курс, в комнату с новыми девочками на одиннадцатый этаж. Этаж этот возвышался над Москвой, Лефортовским парком и Яузой-рекой и явно способствовал поэтической музе. Глубокой ночью, когда студенческая суета утихала, меня неизменно можно было найти в «лифтовухе» – маленьком закутке за лифтом, с широченным подоконником и с потрясающим видом на ночную Москву.
Туда я неизменно приносила с кухни пепельницу и писала стихи, сидя с ногами на подоконнике.
Новое общежитие пользовалось особым вниманием университетских хозяйственников на предмет поддержания чистоты и порядка. Проводились рейды по комнатам, коридорам и служебным помещениям, делались «субботники» по выдраиванию стен и полов, и так блистающих чистотой, как на корабле.
За эту фетишную чистоту боролись ставленники деканата – старосты этажей. Они организовывали субботние авралы по чистке и мойке и следили за общим порядком. Мои сигареты в «лифтовухе» и ночные сидения на подоконнике диссонировали с атмосферой на этаже и с моральными принципами старосты. Неудивительно, что староста нашего этажа Валерка, третьекурсник, спортсмен, «качок» и комсомольский деятель, невзлюбил меня сразу.
– Хорошую пепельницу я нашёл для вас? – Валерка стоит передо мной глубокой ночью в моем закутке как раз в то время, когда муза сидит рядом со мной на подоконнике.
И указывает на огромную грязную урну, которую он приволок с кухни.
– Специально для вас, – пробует он острить.
Я и раньше-то терпеть его могла. На собраниях, которые Валерка устраивал на этаже регулярно, мы сразу же превратились в два противостоящих полюса: санитария против богемного хаоса.
Он был, вообще-то, симпатичным парнем, этот общественный деятель и спортсмен, но меня почему-то выводила из себя его сеточка с треугольными пакетами молока и булочками, его спичи на собраниях и походка борца враскорячку.
Отслужив в армии, наш староста, имея очень посредственную физико-математическую подготовку, с трудом поступил в наш вуз. И теперь грыз гранит науки и отрабатывал авансы судьбы в старостах. Мне такие никогда не нравились.
– Можно поинтересоваться, мадам, что вы здесь делаете каждую ночь? – продолжал стоять над душой староста.
– Стихи пишу, – коротко огрызнулась я, чтобы отвязаться.
– А можно послушать что-то из вашего?
О, эти сакраментальные «свободные уши», о, эти слова «послушать что-то из вашего»!
Светало поздно. А мы всё сидели на подоконнике вдвоём, всё говорили, всё читали что-то друг другу. Он тоже баловался этой ерундой – стишатами…
В тот день был очередной субботник. Начинался он уже через полчаса.
Валерка спрыгнул с подоконника:
– Ну, ладно, иди поспи немного, а я постучу в твою комнату, когда нужно будет мыть стены в кухне – это за вашими девочками.
– Ну, уж нет, – коварно улыбнулась я. – Когда наступит час «Ч» мыть стены на кухне, ты вымоешь их сам, а в комнату постучишь, когда всё будет готово. Мы откроем, а ты подойдёшь к моей кровати, наклонишься, поцелуешь меня в щёчку и скажешь: «Кухня вымыта, моя королева!».
Я сама испугалась того, что сказала. Наш «правильный» староста испугался не меньше. Но в час «Ч» раздался стук в дверь комнаты. Девочки открыли и с изумлением наблюдали весь запрограммированный мною ритуал.
