Сказать, что мои товарки по комнате были удивлены, было бы мягко и неправильно. Не менее изумлено было всё наше общежитие, когда через три дня мы с Валеркой ввалились после прогулки по осенней Москве с известием:
– Мы женимся в феврале!
А дело было так: утром староста постучал в комнату, попросил одеться для прогулки. Я с радостью согласилась: почему нет? Смутило только, что он попросил взять с собой паспорт. Но мало ли зачем понадобился старосте паспорт? Мы пошли гулять почему-то в сторону Грибоедовского дворца бракосочетаний.
– Зайдём? – просто сказал мой новый знакомый.
«А что, прикольно! – подумалось мне. – Вот все изумятся! И Пашка, Пашка, который время от времени предпринимал попытки снова войти в мою жизнь, наконец, отстанет».
В тот день мы накупили всякой всячины, и общежитие бурно отгуляло «помолвку». Гуляли все этажи. Гуляли так бурно, что когда была настоящая свадьба, многие удивлялись:
– Вы что – по второму разу женитесь?
Вот так я выходила замуж. На двадцать три года. Чтобы закончить всё разом: слёзы в подушку, разговор с бездонными Пашкиными глазами, смотрящими мне прямо в душу, стихи о несчастной любви – на подоконнике, над ночной Москвой.
До последнего дня сомневалась, что смогу это сделать, тянула время, никак не готовилась к свадьбе. В последний вечер перед росписью Валерка постучал в дверь:
– Скажи честно: мы женимся?
– Женимся, женимся! – я вскочила и начала снимать светлые в цветочек шторы с окна.
Шторы нам выдали пару дней назад. Они были новенькие и весёлые: кремовые, в мелкую розочку. Всю ночь я строчила свадебное платье. Получилось классно! Туфли мне дали напрокат девочки. И причёску соорудили, и цветок в волосы. В положенный час подошло такси, и мы отправились в ЗАГС.
Свадьба в складчину в ресторане «Метелица» получилась на славу! Если бы мы готовились, она могла бы быть хуже и не такой заводной и весёлой! Рядом сидели друзья и кричали нам: «Горько!».
А Пашка всё ломился в банкетный зал и всё кричал:
– Что ты делаешь, одумайся, что ты делаешь? Ты моя женщина, жена! Кто тут женится на моей жене?
Пашку выводили и слегка били, а он снова что-то кричал… Весёлая была свадьба.
Родители – и мои, и его, естественно, ничего об этих событиях не знали. Когда мы зимней ночью ввалились с поезда в дом родителей моего новоиспечённого мужа, то после первого шока, на следующий день нам устроили ещё одну свадьбу. Всё было, как положено в малых городках России – родственники, столы со снедью, ящики с водкой, улица на улицу, стенка на стенку: «Ребята, наших бьют!».
Родителям Валерки я понравилась, хотя они тоже готовились к свадьбе с какой-то другой Валеркиной невестой. Ну, чего уж тут теперь.
На Украину, к моим, мы уже приехали все вместе, с его родителями. Свалились, как снег на голову. Обе пары старались найти общий язык, хотя это было и трудновато: очень уж разными были семьи. Но ради детей…
Студсовет выделил нам комнатку не сразу, и мы поселились в крохотной комнатушке в блоке с одногруппниками Валеры. Просто один из его друзей пошёл жить в соседнюю комнату побольше. Друзей Валеркиных я любила. И они меня тоже. Хотя они долгое время не могли понять, как это их вождь женился на чужой жене. О моём романе с Пашкой знало всё общежитие.
Прекрасное это было время! Все мы учились, делали курсовые проекты, работали и хорошо зарабатывали. Ходили в театры, рестораны, ездили гулять в другие города. Муж мой оказался хорошим парнем, любящим семьянином, о Пашке я уже почти не вспоминала.
Мама всегда находилась в тени яркого, громкого, харизматичного папы. Рядом с его талантливой, сверкающей разными красками, жизнелюбивой и обильной натурой, мамочка бледнела и терялась.
– Кого ты больше любишь: папу или маму? – от этого дурацкого вопроса, задаваемого бестолковыми взрослыми, я вначале терялась и не знала, что ответить.
Но уже к 12-13-летнему возрасту безапелляционно заявляла:
– Папу, конечно! Папа же – гений!
– А мама?
– А мама – жена гения!
Все смеялись, и мамочка моя вместе со всеми. И невдомёк мне было вглядеться повнимательнее в глубину её огромных светло-голубых глаз, и прочесть, и понять её грусть и тоску от невостребованности, от недооценённости, от нереализованности.
А ведь и она была талантлива неимоверно! Вела огромное хозяйство, шила, как бог, рисовала, пела, писала какую-то прозу, умела находиться в тени своего мужа.
Только иногда прорывалось у неё горькое:
– Какая же я домохозяйка и иждивенка? Я же химик-технолог! Из-за ребёнка-инвалида вынуждена была не работать…
Я, в силу своей эгоцентрической натуры, доставшейся мне от папочки, не очень-то задумывалась тогда об этой горечи в голосе, о грусти в глазах, о тихих вздохах над очередным мамочкиным шитьём. А шила она великолепно! Бесчисленные заказчицы выстраивались в длинные очереди на пошив «у Машеньки», знали дорогу к нашему дому, приезжали из других городов. И вот с переездом на новую квартиру всё оборвалось. Кое-кто из прежних клиенток освоил новую дорогу на край города к сосновому лесу. Но большая часть осталась в центре.
