Ларионов понял, что всем было интересно узнать, что стало причиной его увечья. Он расстегнул гимнастерку и закурил. Самогон стал приятно расслаблять его конечности, а доброе лицо Лукича почему-то уносило его прочь от напряженных мыслей. Он вспомнил Веру, как пришла она к нему в больницу, надев брошь, подаренную им, как таскала с товарищами под пулями людей в день расстрела, как решительно прижала Рябову, и невольно на лице его проступила нежность, которую сразу заметил Лукич и ласково улыбнулся и закивал головой.
– В лагпункте, которым я… командую… – Он запнулся, и на лице его сразу проступила грусть, словно он чувствовал неловкость перед людьми за свою работу. – В лагпункте случился пожар. Я должен был найти очень важную вещь в загоревшемся бараке. Рухнули балки, и я получил ожог. Вот и вся история.
Попутчики молчали.
– А че сам-то полез? – спросила Люба слегка подозрительно.
– Вот дура неугомонная! – не выдержал Антон Степанович. – Любопытное твое рыло!
– Эх, бабы! – засмеялся Лукич. – Пока все не вытянут, спокойствия
Ларионов улыбнулся и выпил с мужиками самогонки.
– Это было личное дело, – сказал он спокойно, неторопливо, с наслаждением выдыхая. – Стало быть, мне самому надо было его сделать.
– Уважаю, – протянул Антон Степанович. – Мировой ты мужик, Григорий Александрович, сразу видно. За тебя!
Ларионов залился краской, а Лукич одобрительно закивал.
– Пустяки все это… Поговорим о чем-нибудь другом, – тихо сказал он и снова выпил.
– Столичные судачат, – подавшись вперед, вполголоса заговорила Люба, – что война опять будет с немчурой. И мы, говорят, воевать будем. А ваши-то что толкуют?..
Антон Степанович отчаянно толкнул ее ногой.
– Ну не дура?! Правильно батя говорил: стегать тебя было надо.
– Мне ничего об этом неизвестно, – пожал плечами Ларионов. – Я живу в глуши. В Москве все прояснится.
Он снова помрачнел при мыслях о Москве.
– Ты сам туда аль вызвали? – вдруг спросил Лукич, и прозорливые его лазоревые глаза проникали в Ларионова, словно тому был давно известен ответ.
– Вызвали, – просто сказал он.
Дуняша сползла почти с сиденья и как бы невзначай старалась дотянуться до Ларионова ногой. Мать одергивала ее, но Дуняша не обращала на мать внимания, все равно продолжая башмаком задевать Ларионова за коленку. Ларионов, уже немного охмелевший, поначалу делал вид, что не замечает ее провокаций. Но потом, когда его попутчики уже оживленно беседовали, нагнулся к Дуняше и улыбнулся.
– Скучно тебе? – спросил он, и в голосе его была ласка, которой Дуняша никак не ожидала от этого страшного взрослого дяди.
Она кокетливо наклонила голову и надула губы.
– Чего тебе? – сурово спросила она.
– Дай-ка гитару, старшина, – обратился он к молодому человеку в форме на соседних вагонках.
– Вот и правильно, – сказал Лукич. – Спой нам, Григорий Александрович, коль умеешь играть. А я свой баян дома оставил… баба моя не дала. – Он хмыкнул и стукнул себя по коленке.
Молодой человек в форме встал, отдал честь Ларионову как старшему по званию и протянул гитару.
– Вот, товарищ майор, – сказал он весело. – А это – тебе.
Он вложил в ладошку Дуняши ириску, а та показала ему язык.
– Вся в мать, – засмеялся Антон Степанович. – Какой толк в бабах?!
– Толк не толк, – возразил Лукич, – а все ради них. Они же рожают. А это – великое дело, милый человек.
Ларионов усмехнулся словам Лукича.
– Слушай, Дуняша, – сказал он. – Это для тебя песенка.
Дуняша насупилась и отвернулась, а Ларионов отпил квасу, разлитого Любой, прокашлялся и стал перебирать струны.
– Песенка про барсука, подслушанная на делянке. Автор народный, музыка народная, – улыбнулся он.
