Дуняша сначала не хотела поворачивать голову. Но потом стала болтать ногами, смотрела с восхищением на Ларионова и смущенно зарывалась в юбку матери. Любаша, тоже уже изрядно охмелевшая от коньяка, ласкала дочь, а вскоре Дуняша перебралась на коленки к отцу, поближе к Ларионову. Лукич одобрительно кивал и оглаживал седые усы и бородку. Дуняша уже быстро, как это умеют дети, выучила слова и стала подпевать Ларионову, а он, подыгрывая, замедлял ритм, когда приходило время ей подпевать. Как только Ларионов закончил и отложил гитару, Дуняша без всякого стеснения полезла к нему на колени.
– А фокусы-покусы показывать умеешь? – спросила она лукаво, беспечно повернув его за лицо.
– А что, не боишься меня больше? – засмеялся Ларионов.
– Не, не боюсь, – смело сказала Дуняша. – А чего тебя бояться? Я мамку больше боюсь, она меня лупит как сидорову козу.
– Это что ж за коза такая? – благодушно улыбнулся Ларионов, заглядывая в лицо Дуняши.
– Не знаю. – Она затолкала в рот ириску и сунула в руку Ларионова фантик. – Мамка так всегда говорит.
Люба покраснела и махнула рукой.
– Песенка-то понравилась? – спросил ее Ларионов.
– Дюже понравилась! Только барсук – дурак.
Все рассмеялись, и Дуняша смеялась громче всех.
– Это с мужчинами часто бывает, – усмехнулся Ларионов и окликнул лейтенанта: – Лейтенант, карты есть?
– Найдем, товарищ майор, – весело ответил лейтенант с соседней вагонки и уже через несколько минут подал Ларионову колоду карт.
– Ну, смотри, – сказал Ларионов Дуняше, которая уже без всякого смущения сидела у него на коленях, – чем дядя Гриша занимается в свободное время.
Ларионов стал показывать всякие простые фокусы Дуняше, чем вызвал восхищение и самой Любы.
– Вот чудеса! Кабы я знала, что такому у вас там учат, Антошку бы своего наладила в эту службу.
Ларионов усмехнулся, и Лукич заметил, как глаза Ларионова сразу погрустнели.
– Хватит болтать, – буркнул Антон Степанович. – Клади дите спать и сама заваливайся. Дай мужикам про свое потолковать.
Дуняша согласилась спать только с тем условием, что завтра Ларионов ее снова будет развлекать и даст поносить фуражку. Ларионов пообещал ей с ответным условием, что она до утра не слезет с полки и будет послушна матери.
Вскоре народ в вагоне стал постепенно утихать: меньше ходили между рядами, меньше курили, и говор постепенно переходил в шепот. В дальнем конце вагона стихли гармонь и смех людей; перестали греметь стаканы и кружки. Антон Степанович недолго вел рассказ про свое хозяйство, так как сам уснул, сидя возле Ларионова. Горел тусклый свет от трех фонарей, привязанных кое-как к потолку.
Лукич прибирался и засобирался.
– И мне пора
Ларионов поднялся и пригвоздил за плечи Лукича.
– Спите на моем. Мне все равно не уснуть. Пойду с лейтенантом покурю в тамбуре.
– Да кури уж здесь, Григорий Александрович, – улыбнулся Лукич.
– Не хочу: бабы тут с детьми спят. И так за день надымили, – сказал Ларионов и вышел, за ним последовал молодой лейтенант.
Когда Ларионов вернулся, Лукич не спал.
– Садись, Григорий Александрович, я чай набадяжил. Почаевничаем.
Он налил Ларионову чая и открыл обернутые газетой и перевязанные тряпочками банки с вареньем и медом.
– Хорошо-о, – застонал он, потягивая кипяток и причмокивая. – Люблю чай, Григорий Александрович. Особенно вечерком. Вот сядем с бабой моей: самовар пыхтит, сахарок хрустит, – и говорим с ней, говорим. Уж столько лет живем, почитай, полтинничек вместе, а все говорим. Я ее взял, когда ей семнадцать было, а мне двадцать. С тех пор и живем душа в душу. Я ведь из Тверской губернии родом, а в Сибирь на заработки уехал. Сын мой работает в колхозе трактористом, а дочка наша в Москву подалась. Она у меня ученая, важная птица. Работа у нее непростая, понимаешь. Учительствует, понимаешь.
Лукич заметил, как блеснули глаза Ларионова.
– А что же она преподает? – спросил Ларионов, отпивая чай.
– Географию детишкам толкует в школе. Вот так-то… – с гордостью сказал Лукич. – А ты-то чего не женат? Чего детей не завел?
Лукич, не дожидаясь ответа, продолжал:
– Оно ясно – служивым тяжело приходится. Страна-то вон какая огромная: то туда пошлют вашего брата, то сюда.
Ларионов вздохнул. Ему сильно хотелось открыться Лукичу – этому доброму человеку, так ласково смотрящему на него. Но он не мог. Слишком много всего он теперь носил в себе. Да и не привык Ларионов открывать душу людям; он-то себе часто не мог во многом признаться. И зачем старику знать о его проблемах? Ларионов заметил, что Лукич не отпускал его взглядом.
– А что, девушка-то есть? Ждет тебя? – спросил он с озорством.
Ларионов усмехнулся.
– Есть, только вряд ли ждет она меня, – не выдержал он.
