Он вздохнул. Смогла бы его простить Вера? Простить за все? Ему не надо было теперь даже обладать ею. Он отказался от этого желания давно и запретил себе об этом помышлять. Ему теперь хотелось только ее прощения. Не для своего успокоения хотел он прощения, а для того, чтобы Вера поняла, что он жалел всю жизнь о том, что натворил, и, главное, о том, какую боль ей причинил. И скольких женщин он невольно сделал несчастными, думая, что просто живет своей жизнью и по праву берет то, что встречает на пути, а сам просто брел в неосознанности и гордыне, считая сделанный выбор единственно возможным. И каждая из этих душ нуждалась в его покаянии, в его любви…
Он подумал о людях в лагпункте: и привиделось ему лицо Варвары-бригадирши на плацу – неподвижное, мертвое, а потом Анисья возникла с упреком, со слезами на глазах, и Лариса с ее бледным лицом, обрамленным пшеничными волосами, с прощальной улыбкой у ворот; а потом Алеша на перроне, такой юный и восторженный; и снова Вера: как пела она в клубе, как стояла на снежном плацу в туфлях, а потом как бежала она за ним босая в тумане и просила не уезжать. Но при всей тревожности этих мыслей Ларионов чувствовал какое-то праведное волнение. Он вдруг ясно ощутил, что возрождение его было в правде, от которой он больше не мог и не желал бежать. Даже смерть показалась ему не такой страшной, как унижение, которому он подвергал себя так долго, мирясь с грязью в себе и вокруг себя.
Ларионов открыл глаза от яркого света, пробуждающего сомкнутые веки. Поезд медленно покачивался. Вокруг уже шумел народ.
– Ну, вставай, дядь! Ты обещал, – слышал он над ухом монотонный и недовольный голосок.
– Вот прилипла как банный лист! – кричала Люба.
Ларионов растер лицо и увидел над собой Дуняшу. Она нависла над ним и тащила его за рукав.
– Эка тяжелый, окаянный, – ворчала она. – Кормят тебя хорошо батька с мамкой.
Люди вокруг потешались.
– Да дай ему хоть проснуться, черт в юбке! – Женщина с соседней вагонки потрепала ее за косы.
– Пусти, тетенька! – сердито отмахнулась Дуняша. – Он мне фуражку поносить обещался.
Ларионов засмеялся, нашел в углу ниже головы фуражку и нахлобучил на голову Дуняши. Дуняша с криком понеслась по вагону, а Люба протянула полотенце Ларионову.
– Вот – чистенькое. Как умоетесь, прошу к завтраку.
Ларионов натянул сапоги, поднялся с вагонки и смущенно окинул окружавших его людей. На часах было уже около десяти утра. Он взял полотенце, умывальные принадлежности и ушел. Возвратившись, заметил, что Лукича нигде не было.
– А старик где? – спросил он нарочито небрежно.
– Ушел восвояси, – сказала Люба. – Вещи взял и с час назад куда-то намылился. Хороший старичок…
– Куда же? – Ларионов огорчился внезапному исчезновению Лукича, уже чувствуя привязанность и симпатию к старику.
– А кто же его знает. Вон – взад пошел. – Люба кивнула в сторону хвоста поезда.
Ларионов бросил полотенце на вагонку и пошел по направлению к концу поезда. Он прошел два или три вагона, прежде чем увидел Лукича. Тот сидел возле каких-то людей, они оживленно болтали, и на руках у него расположилась и важно грызла пряник Дуняша в фуражке.
– Нет, – возражала она громко, – это моя фуражка! Мне дядя Гриша разрешил – высокий такой, с лапой на лице. Его медведь хотел съесть, а он его убил! Вот так – ба-ац!
И она выкинула вперед ногу, повалив на вагонку круглого мальчика в подтяжках. Ларионов улыбнулся и подошел к компании.
– А вот и моя фуражка нашлась! – засмеялся он и подхватил Дуняшу на руки. – А с ней и фантазерка Дуня.
Дуняша смущенно закинула голову за плечо Ларионова.
– А я с дедушкой сижу, пусть мамка с батькой не заругают меня, – жалобно и кокетливо заныла Дуняша.
– Не заругают, – засмеялся Ларионов. – Или я их тоже как медведя…
– А-а! – закричала весело Дуняша.
Лукич щурился то ли от солнца, то ли от радости.
– Ты хоть позавтракал, Лукич? – спросил Ларионов застенчиво, на самом деле желая спросить Лукича, отчего тот ушел.
Лукич кивнул в сторону столика: там уже были выложены все его гостинцы.
– Добрые люди пригласили, – сказал он нежно.
– Так вы что… – Ларионов почувствовал неловкость из-за вчерашнего разговора, – вы потом придете?
Лукич подмигнул Дуняше.
– А чего ж не прийти? Нам еще до Москвы ехать. Поговорю с народом честны́м да приду.
Ларионов подтянул Дуняшу, болтавшую ногами.
– Я раньше схожу, Лукич, – вдруг сказал он приглушенно. – На Болдино. Мне надо домой. Я там двадцать лет не был. Найду могилу родителей, и, кто знает, может, еще живы те, кто меня или их помнит.
Лукич с пониманием закивал, и глаза его заискрились радостным огоньком.
– Вот и дóбро, вот и ладно, – проскрипел он по-стариковски. – Мы с Дуняшей уж проводим. Правда, купавушка?
Дуняша засмущалась, так как не хотела расставаться со своим новым другом.
– А ты мне петушка на палочке купишь? – спросила она для верности.
Ларионов поправил на ней фуражку.
– А как же иначе, – засмеялся он.
На первой же большой станции, после завтрака, Ларионов подхватил Дуняшу и собрался с ней покупать сахарного петушка.
– Деньги-то возьмите, – засуетилась Люба, как поезд остановился.
