Ясюнинская отложила очки и книгу и ласково посмотрела на Алину Аркадьевну, в душе не понимая, как ее образованная подруга могла всерьез полагаться на карты.
– Даже если и верить твоим картам, я не вижу в этом ничего странного и нехорошего, Алина. Вера – молодая, полная сил женщина. Ты подумай, – Ясюнинская слезла с дивана и подсела к Алине Аркадьевне, – ей еще больше четырех лет жить в лагере. Когда она освободится, ей будет уже почти тридцать. Алина, – Ясюнинская сжала руку подруги, – пойми: как ни страшно тебе это слышать, как ни горько это осознавать, но лагерь теперь ее дом. Там проходит ее жизнь. Она не сможет и не захочет просто вычеркнуть из своей жизни пять лет. Вера слишком активна, умна, сложна для этого…
Алина Аркадьевна заплакала. Она понимала, что Ясюнинская права.
– Алина, ты должна перестать так убиваться. – Ясюнинская обняла Алину Аркадьевну. – Я знаю, что проще сказать. Ты – мать, и ты не можешь не тревожиться за Веру в такой жуткой ситуации. Но ты должна поверить в дочь. Ей это важно. Важнее твоих слез!
Алина Аркадьевна кивала и утирала слезы.
– Для нас этот лагерь – необъяснимое, страшное, далекое, опасное. А для Веры – ее повседневная жизнь. Вспомни ее письма: как говорила она с восторгом о своих друзьях, как писала о том, что стала заниматься преподавательской деятельностью, как добры к ней люди! Вера – необычный и способный человечек. Она не будет просто выживать в лагере. Она будет жить и живет там полной жизнью.
– Но там столько опасностей! – воскликнула Алина Аркадьевна. – А она так ранима…
– Выпей. – Ясюнинская открыла декантер с вишневой наливкой. – Ты все приукрашиваешь. Я имею в виду, ты не понимаешь и не знаешь, насколько прочна Вера. Нас всех постигают разочарования и боль утрат на жизненном пути. Ты всегда говорила, что Вера живет чувствами. Так, Алина, почему же ты не понимаешь, что именно это делает ее сильной? Любовь во всех ее проявлениях. Любовь, чтобы спасать и спасаться…
– Это идеализм, – не унималась Алина Аркадьевна. – Мир так жесток, Ксюша.
Ясюнинская отпила несколько глотков и закатила глаза от удовольствия.
– Да, это так! – сказала она, словно произнося слова из роли. – Но ты не подстелешь везде, где она может упасть. На все твои тридцать три рецепта найдется тридцать четвертый недуг! Посмотри на нее как на независимого человека, как на личность, отдельную судьбу, а не часть себя.
Алина Аркадьевна махнула рукой и выпила наливки.
– Наливка и правда хороша, – улыбнулась наконец она. – Как мне на нее смотреть как на личность? Я же помню ее крошечным комочком на моих руках! Помню ее первые шаги…
Ясюнинская села на край стола.
– С тех пор, как она сделала первые шаги, она уже была смертельно влюблена в того военного, побывала женой, пошла на работу, где ее ценили и уважали. И, главное, – Ясюнинская перешла на шепот, – проявила решительность и отвагу, пытаясь помочь Мите и Алеше. Когда я читала ее письма, я видела взрослеющую женщину, увлеченную важным делом. Я не видела между строк ни слова жалобы или меланхолии, разочарования или упаднических настроений. Напротив! В ее письмах я видела возрождение духа, надежду, устремление вперед. И теперь, когда ты паникуешь из-за ее влюбленности, я могу сказать лишь одно: браво, Вера! Неужели ты допускаешь, что Вера могла бы полюбить и связать свою жизнь с недостойным человеком?
Алина Аркадьевна была в смятении. Она чувствовала правоту подруги с ее способностью смотреть на ситуацию более отстраненно.
– Если ты ей не доверяешь, я могу понять твои опасения. – Ясюнинская закурила и выпустила струйки дыма. Те поплыли на фоне горящего торшера у дивана, образуя причудливые изгибы и формы. – Но если ты веришь в искренность Веры, в ее цельность, ты не должна сомневаться и в ее выборе. Ведь выбор Киры не вызывает у тебя предубеждений. Так почему же Вера?
Алина Аркадьевна пожала плечами.
– Но, Ксюшенька, при всей моей материнской любви и доверии к ним обеим я не могу не признать, что Вера склонна все же делать не очень правильный выбор, когда речь идет о мужчинах. – Алина Аркадьевна предусмотрительно подлила себе наливки, и хоть она еще была взволнована, в душу ее постепенно приходил покой. – Как она обошлась с Подушкиным… Это из-за нее он уехал в Ташкент. Сначала она флиртовала с ним, потом влюбилась в Григория и объявила Подушкина другом. А ее брак? Это же просто акт протеста! Обнадежила мужчину, свела его с ума, пошла с ним под венец и через три месяца сбежала. Не знаю, как еще отважилась тогда с ним поговорить, а Паша ее простил. Всем назло вышла замуж, чтобы забыть… Ах, – Алина Аркадьевна театрально склонила голову и подперла висок пальцем. – А ее одержимость Ларионовым! Знала бы ты, как мы все намучились, живя со всем этим столько лет. Бедняжка считала, что я не знаю, что все эти ее грубые слова в его адрес и напускное безразличие были ложью. Она вздрагивала при каждом звонке в дверь и все таяла на глазах…
Ясюнинская развела руками.
