– Первое, что чувствует каждый человек, – это жалость к судьбе усопшего, – выдавил с трудом эти нелепые слова Ларионов, понимая, что должен был сказать совершенно другое.
– Вы – не каждый человек, товарищ Ларионов, а коммунист; а Ильич – не усопший! – сказал Сталин, но в желтоватых глазах его плясали иезуитские искры, делая его похожим на сатира. – Ильич жил, жив и будет жить в наших сердцах! Вот что вы должны были почувствовать, – закончил он, подняв перст, как Лукич в поезде, когда учил Ларионова житию.
– Да, товарищ Сталин, – негромко сказал Ларионов.
– Сколько вам лет, товарищ Григорий Александрович? – лукаво спросил Сталин.
– Тридцать пять, товарищ Сталин.
Кремлевские мужи засмеялись.
– Вы еще молодой, товарищ Ларионов. Вам надо учиться быть настоящим коммунистом, как завещал великий Ленин, – заметил благодушно Сталин. – А если будете плохо учиться и не сдадите экзамен, мы вас отправим к товарищу Берии. Он уже рассказал вам, как делают лагерную пыль? – ухмыльнулся Сталин. – Но вы и сами это умеете, а, товарищ Ларионов?
Ларионов словно застыл, не в силах ответить. Но Сталин сверлил его взглядом, словно требуя реакции.
– Товарищ Берия познакомил меня с правилами, – слабо улыбнулся Ларионов.
– Вот, – вдруг сказал Сталин, указывая на Вышинского. – Это товарищ Вышинский с товарищем Ежовым вам создали столько работы, – беззвучно засмеялся он.
Ларионов посмотрел на Вышинского, который медленно потягивал каберне и был похож на англичанина в летах, отдыхавшего на юге Франции с бокалом вина и подагрой.
– Товарищ Вышинский руководил процессами по истреблению антисоветской нечисти, – сказал нарочито гордо Сталин. – Это под его руководством к вам присылали контрреволюционные элементы, которые вы перевоспитываете в своих лагерях, – закончил он.
Ларионов чувствовал, как холодеют его конечности. Он смотрел на Вышинского, этого на вид благородного стареющего потомка польских дворян, и не мог поверить, что сидит за столом с одним из самых безжалостных из всех палачей, возможно, приговорившим отца Веры и Алешу, а возможно, и саму Веру к сроку. Но даже если не он сам, то его соратники – все палачи.
У Ларионова темнело перед глазами. Он был на ужине палачей, чьи руки подписали сотни тысяч смертных приговоров, миллионы приговорили к мучениям, свидетелем и участником которых он сам являлся. И он – палач. Да, палач! Раз с ними ест и пьет. Ларионов стал расстегивать гимнастерку, заметно бледнея.
– Налейте товарищу Ларионову, – приказал Сталин. – Мы поднимем тост за товарища Вышинского! Скажите тост Андрею Януарьевичу, товарищ Ларионов.
Ларионов медленно поднялся, чувствуя нарастающую слабость в ногах. Он качнулся, но призвал силу воли. Перед глазами его было лицо Веры, как плакала она в лазарете, рассказывая об отце и Алеше; промелькнуло и лицо самого Алеши – счастливое лицо в кепке на вокзале. Он чувствовал, как и в его глазах собирались слезы, и боялся выдать свои чувства, чтобы не погубить все окончательно.
– Мы ждем, товарищ Ларионов, – повторил Сталин, щурясь.
– Я не мастак говорить тосты, – произнес спокойно, медленно Ларионов. – Поэтому прошу простить за краткость… – Он запнулся, поймав внимательный и любопытный взгляд Берии. – Да, не судите за неуклюжесть речи. – Он откашлялся, и в голосе его проявилась хрипотца, которая всегда появлялась у него в моменты волнения или гнева. – Пусть каждое дело наше будет вóздано по справедливости.
Воцарилась неуютная тишина, в которой Сталин насмешливо смотрел на Вышинского, а лицо Микояна как-то резко погрустнело. Но Молотов внезапно привстал и потянулся чокнуться с Вышинским и Ларионовым.
– Правильно, товарищ Ларионов, – спокойно сказал он. – Вы хорошо понимаете герб ведомства [42]. А раз так, то вам, Андрей Януарьевич, можно быть спокойным! – засмеялся Молотов, что ему, казалось, было несвойственно.
И все тут же тоже стали смеяться, чокаться и выпивать, и Ларионов тоже выпил до дна большую, похожую скорее на стакан, рюмку с водкой. Он думал, запрокидывая рюмку, что отсюда, возможно, его уже повезут на Лубянку. Но в то же время он почувствовал, что Молотов испытывал к нему симпатию и именно поэтому вмешался.
Знали ли присутствующие, Сталин, Молотов или Вышинский о том, что опущенный меч считался символом правосудия? Вероятно, знали и даже являлись идеологами этой символики на эмблеме ГПУ и впоследствии НКВД. Молотову еще предстояло в 1949 году самому испытать силу этого
