– А чем, собственно, был неправилен ее выбор? Она была неправа, что вышла замуж, но муж-то ее был вполне приличный и хороший человек, как я помню. Она просто не любила его.
Алина Аркадьевна машинально кивала, как игрушечный слоник.
– А ее любовь к Ларионову, – Ясюнинская наморщила лоб, – что ж тут было плохого? Ты сама говорила, что он тебе пришелся по душе.
– И что вышло? – в чувствах сказала Алина Аркадьевна. – Сбежал, исчез, забыл, вычеркнул ее из сердца. Это было так ужасно! – Алина Аркадьевна прослезилась.
– Он вычеркнул ее из жизни, но мог и не вычеркнуть из сердца, – сказала спокойно Ясюнинская. – Мы этого не знаем и не узнаем. Но его побег, как ты говоришь, можно тоже понять и объяснить. Это не говорит о его порочности. По всей видимости, они с Верой очень схожи характерами: нашла коса на камень, как говорится. Оба оказались слишком гордыми и мнительными. Да и юность, глупость, максимализм… Сколько им было лет!
– Да, – протянула Алина Аркадьевна. – Он был еще очень молод, одинок, привык к скитаниям и решительным действиям. Он из тех, кто рубит сплеча. А Вера – так та вообще была дитя. Я почувствовала тогда, Ксюша, что он в нее был искренне влюблен. И поэтому я не могла смириться с его уходом навсегда, как и Вера. Я точно знаю – именно это ее терзало. Она так хотела услышать от него хоть слово. Хоть одно объяснение или прощание. Но он просто исчез.
Ясюнинская погладила подругу по волосам.
– Мы не узнаем истинных причин такого его поведения. Но Вера ведь смогла преодолеть эту травму, дорогая. А это – главное.
– Да, – пожала плечами Алина Аркадьевна, – она смогла. Но сколько это стоило ей и всем времени и сил! Он был нам очень приятен. Только я замечала в нем какую-то грусть. Она всегда чувствовалась в нем, даже когда он улыбался. Я видела, как устремился он к Вере. Это был искренний порыв. Но потом я усомнилась. Мужчины так поверхностны и непостоянны. Это Вера думала о нем день и ночь. А он наверняка быстро остыл. – Алина Аркадьевна немного помолчала, чувствуя все еще странное сожаление о том случае. – Интересно, что стало с ним? Где он сейчас? – вдруг вымолвила она в задумчивости, не понимая, что могло вызвать в ней такую волну воспоминаний о Ларионове.
За дверью что-то упало. Женщины переглянулись.
– Степанида опять подслушивает, – покачала головой Алина Аркадьевна, подняла со стола карту с королем пик [35] и долго вертела ее.
Когда Ларионов и Туманов вошли на веранду, был уже сервирован длинный обеденный стол, вокруг которого выстроились стулья в светлых чехлах, идеально чистые и накрахмаленные. Там уже были и сам Сталин, и Берия, и Микоян, и Молотов, и Поскребышев, и еще двое незнакомцев. Только в тот момент, когда Ларионов увидел Сталина, он вдруг ощутил, как его словно пронзил разряд тока и сердце превратилось в поршни спортивного автомобиля.
Сталин неспешно обернулся на вошедших, и Ларионов сразу почувствовал силу его взгляда, и даже не взгляда, а самой натуры. Ларионов знал, что очень редко энергия человека настолько сильна, что чувствуется мгновенно, еще до того, как он заговорил или даже взглянул на тебя. Сталин обладал этой мощью, которая исходила от него и передавалась собеседнику моментально. Как будто всемогущество власти было не чем-то им полученное и вверенное ему кем-то, а взятое без сомнения и принадлежащее по праву и умолчанию.
Берия быстро подошел к Туманову и Ларионову, пожал им руки и жестом пригласил к компании, как вспученная пена окружившей Сталина и внемлющей его неторопливому сказу. Сталин пригублял трубку и весело, с прищуром смотрел на Ларионова – Туманова он видел прежде, и тот ему был неинтересен.
– А-а, – протянул Сталин очень доброжелательно и просто, – товарищ Ларионов. Мне о вас говорил товарищ Берия. – Сталин пожал Ларионову руку (медленно, спокойно, не слишком крепко, но и не слабо, как делают это уверенные в своем положении, вдумчивые люди) и оглядел его сверху донизу без смущения. – Вы тот человек, который сомневается в правильности курса партии относительно лагерей, – сказал он и устремил взгляд прямо на лицо Ларионова.
Ларионов предвидел, но теперь окончательно понял, что партия в шахматы с Берией была лишь разминкой по сравнению с тем, что ему предстояло пережить этим вечером, загнав голову в настоящее хайло [36]. Сталин сразу сделал ему шах, и Ларионов понял, что надо сдаваться. И вдруг ему пришло в голову так и поступить.
– Позвольте положить короля на доску, товарищ Сталин, – вдруг сказал он, мельком взглянув на Берию, который внимательно следил за всеми в комнате, хоть и вел себя непринужденно.
Сталин немного прищурился и улыбнулся лишь краешком губ, а потом запыхтел трубкой, не втягивая даже дым.
– Нет, – сказал он решительно, отвернувшись к столу, словно решая важный спорный вопрос. – Рано. Я дам вам еще один шанс.
Ларионов не ответил, но гости стали смеяться, после чего Берия быстро представил Ларионова всем остальным членам этого дачного клуба кремлевских мужей.
