Отчасти еще проверяя себя, отчасти тоскуя и тяготясь душевным одиночеством, я время от времени бывал в молитвенных собраниях. Но ни радости, ни облегчения мне это не приносило. В общине молились за меня, как за заблудшую душу, постились, пророчествовали, говорили на «иных языках», пытались меня увещевать. Мне же было больно и тягостно смотреть на все это. И однажды на братском собрании я заявил, что бога нет и не может быть. Подумайте хорошенько, сказал я бывшим единоверцам, ведь никто из вас не может ответить на многие вопросы. Вы начинаете путаться в толкованиях, ссылаться то на неисповедимость путей господних, то на высший смысл, постижимый лишь верой, а не разумом. А если предположить, что бога нет, то на все вопросы находятся логичные и убедительные ответы.
Меня опять принялись увещевать, но что они могли мне доказать, если Библию я знал лучше многих из них, не говоря уже о том, что я видел ее теперь непредубежденным взглядом, то есть куда более ясно и четко, чем они…
Я вернулся в Запорожье уже полностью неверующим, но не обретшим нового смысла и новых целей в жизни. Позади была пустота, и впереди виделась тоже одна пустота. Многие сомнения еще мучили меня. Пусть нет бога, но есть люди, к которым я был когда-то искренне привязан, вместе с которыми столько пережито. Кроме того, мои прежние представления о неверующих к тому времени почти не изменились. В Норильске я видел и выпивки, и курение, и сквернословие. Правда, как я теперь понимаю, в большинстве своем и там были люди порядочные, не пьющие лишнего, не сквернословящие. Но мне, привыкшему и курение, и сказанное в сердцах резкое слово, и рюмку вина считать большим грехом, все неверующие казались погрязшими во всевозможных грехах.
И теперь в Запорожье, оказавшись в полном духовном одиночестве, с сознанием потраченных впустую и десятков лет, и здоровья, без всякого смысла и цели в жизни, без надежд на будущее, я стал приходить к мысли, что жизнь прожита и пора поставить точку. И от этого тихого, безвыходного отчаяния я решился на такой шаг, который раньше бы мне и в голову не мог прийти.
Я всегда испытывал неприязнь к атеистам. Одно дело — просто неверующий человек, считал я, и совсем другое дело — атеист — богоборец, слуга Сатаны. Даже говорить с такими людьми я прежде считал за большой грех. А теперь я сам обратился в местную организацию общества «Знание». Там меня познакомили с Ильей Кондратьевичем Гаем — удивительно умным и душевным человеком, бывшим моряком, полковником в отставке. Мы долго беседовали с ним, и, когда расстались, он пообещал дать мне книгу бывшего ксендза Рагаускаса. Прочитай, подумай, сказал Илья Кондратьевич, Рагаускас прошел такой же сложный путь духовных исканий, как и ты. А когда прочтешь, поговорим…
Договорились встретиться на следующий день в шесть вечера на нашем берегу. Сам Гай жил на другом берегу, и добираться до места встречи ему было долго и сложно. А на следующий день ударил дождь со снегом. Погода такая, про которую говорят, что добрый хозяин и собаку во двор не выгонит. А Гай ведь пожилой человек! И я был уверен, что не потащится он в этакую даль из-за какой-то книжки, которая к тому же нужна не ему, а мне.
Но он приехал! Это был первый удар по моим представлениям о неверующих.
Книга Рагаускаса взволновала меня. Я то и дело находил в ней мысли и ситуации, созвучные с моими. И я невольно ухватывался за его рассуждения о жизни и вере, получая в них поддержку собственным размышлениям. Значит, не только я так думаю. И если каждый из нас пришел своим собственным путем к одному и тому же, то не говорит ли это о том, что мы отыскали истину?
Мы вновь встретились с Гаем и вновь долго и обстоятельно беседовали. Я стал бывать у него дома и, чем больше узнавал его, тем больше удивлялся его уму, его знаниям, его душевной тонкости и щедрости. Меня радовали его отношения с женой, его искренность, честность, обязательность. Мне захотелось быть похожим на него, захотелось такого же домашнего уюта и тепла. И я вдруг понял, что неверующий может быть гораздо нравственнее, чем верующий.
Это открытие буквально потрясло меня. Но это было радостное потрясение, вновь возвратившее меня к жизни. Теперь у меня было из-за чего и для чего жить. И я подумал, что жизнь хороша именно благодаря таким людям, как Гай.
Осенью я пошел в вечернюю школу. И здесь мне повезло на хороших людей. Был ноябрь, люди учились уже третий месяц, а я, окончив когда-то всего восемь классов, попросился прямо в десятый.
Честно говоря, я не надеялся на удачу. Но вышел откровенный разговор с преподавателем Алевтиной Ильиничной Мышастой, и она поняла меня. Конечно, пришлось много заниматься, но мне помогали и учителя, и мои новые друзья, да и сам я, обретя новый смысл в жизни, занимался яростно и неутомимо.