Остановившись перед воротами аббатства, подождали, пока угрюмые стражники их откроют, и уже после этого прошли внутрь караульного помещения - просторного, с гулким сводчатым потолком и трехуровневым полом. Стражников было не так уж много, человек шесть, вооруженных какими-то ржавыми алебардами и парой кавалерийских пистолетов с колесцовыми замками. К дальней стене были небрежно прислонены три мушкета… нет, судя по небольшим размерам, это были аркебузы, да еще и фитильные - экое старье! Да, похоже, аббатство переживало далеко не лучшие времена. Что же король Генрих Бурбон? После Нантского эдикта о веротерпимости уже не опасается больше ни гугенотов, ни англичан? Или больше надеется на неприступность крепостных стен, нежели на мастерство и боеспособность ее гарнизона?
- Э-э, - выслушав Ивана, усмехнулся Жан-Поль. - Ты не путай Божий дар с яичницей, а охрану аббатства - с крепостным гарнизоном. Это только формально все здесь принадлежит монастырю, на самом-то деле аббат давно назначается королем, так вот. Даже преступников здесь содержат важных… как, к примеру, я…
Нормандец вздохнул - грустная получилась шутка.
Покинув караульное помещение, друзья снова поднялись по лестнице и оказались на широкой открытой площадке - террасе Со-Готье, как пояснил Жан-Поль.
- А ты нам не рассказывал, что здесь уже был, - попенял ему Митрий.
- Да когда это было? - Нормандец отмахнулся. - Лет шесть назад, а то и все восемь. С покойной матушкой, помнится, приезжали… - Он перекрестился на аббатскую церковь, у которой на паперти уже толпился народ в ожидании мессы.
- Ого! - Митрий подбежал к каменному парапету террасы и, присвистнув, подозвал друзей. - Боже ж ты мой!
И впрямь посмотреть было на что: с террасы открывался поистине изумительный вид на залив. Зеленовато-лазурные, с золотыми проблесками вышедшего из-за туч солнца волны бились о скалы внизу, исходя ослепительно белой пеной. Поднявшийся ветер гнал по небу серые, белые, желтые облака, освобождая от их власти нежную голубизну небосклона. Острая тень горы Сен-Мишель четкой синевой проступала на морских водах.
На колокольне забил, затрезвонил колокол, из распахнутых дверей церкви донесся утробный звук органа.
- Идем? - позвал нормандец.
- Идем.
Друзья еще вчера успели обсудить между собой этот вопрос: стоит ли православному христианину входить в католический храм? И, более того, принимать участие в мессе! Подумав, решили, что если надо, то стоит.
- Иезуиты вон, все делают, что им выгодно, - вспомнил вдруг Митрий. - А мы чем их хуже?
- Ладно. - Иван согласно кивнул. - Выполним приказ, вернемся домой, а там к отцу Паисию подадимся, в обитель Богородичную Тихвинскую. Ужо отпустит грехи.
- Да, - с ним согласился и Прохор. - Отец Паисий точно отпустит. Особенно как узнает, что мы тут, в сторонушке чужедальней, делали.
И тут вдруг оба - Иван и Прохор - вспомнили об одном человеке, очень дорогом для них человеке, оставшемся в далеком Тихвинском посаде. О Василиске, синеокой красавице деве с толстой темно-русой косою.
Иван вздохнул… Ах, когда еще придется свидеться? Да что там свидеться - обвенчаться да вместе жить!
Вздохнул и Прохор… Эх, Василиска, Василисушка… Предпочла ты другого, а меня братом своим назвала. Братом…
- Ну, так вы чего там? - дойдя до паперти, обернулся Жан-Поль.
И все четверо зашли в церковь.
Зал… Огромный, сводчатый, улетающий в небеса. Узкие окна, низенькие скамеечки, по правую руку - орган. А по обеим сторонам - мощные колонны и арки. И словно бы давило вокруг - слишком уж толстые стены, слишком уж узкие окна. Хотя высокий потолок со сходившимися наверху сводами вообще-то создавал впечатление определенной легкости. Только для этого нужно было задрать голову.
Повсюду толпились монахи, паломники, вот к алтарю прошел священник в парадных одеждах, вероятно, сам аббат. В белой кружевной рубахе - стихаре, в шитой серебром и золотом накидке - ризе, с перекрещенной на груди богато украшенной лентой - епитрахилью, на голове - четырехугольный берет черного бархата. Лицо довольно молодое, бритое, вполне приятное с виду, вот только взгляд… Черные бегающие глазки никак не гармонировали со всем остальным благонравным обликом аббата.
Жан-Поль, как добрый католик, молился, а вот его русские приятели слушали латинские слова молитв и песнопений вполуха, более поглощенные рассматриванием внутреннего убранства церкви и органа.
- Гляди-ко, - тихо шепнул Прохору Митрий. - Экая диковина!
- Тю, - отмахнулся кулачник. - У нас-то колокольный звон уж куда как благостнее!
- Да уж. - Митрий кивнул. - Это уж точно.
