Ну а дальше — вполне банально и проверено временем. Дерзкий — из-под вуали — взгляд, всего лишь один, но какой! Упавший на мостовую шелковый платок… Вы уронили, мадам! Разве? Ах, да. Спасибо, любезный юноша. Прогуляться с вами по пляжу? Да, пожалуй, ведь здесь, в этих каменных стенах, так душно. О, какие прекрасные поля! А море? Вы не находите? Как там у одного поэта? Нет, не у дю Белле, у кого-то попроще… Ну, не суть. Ах, как жарко! Надо было захватить с собой веер. Искупаться? Что, прямо здесь? За теми камнями? Да, там безлюдно… Не знаю, стоит ли? Ох, какая холодная вода. Впрочем, нет, не холодная. Расстегните мне платье… А теперь — корсет, юбку… Нет, мне не шестнадцать лет, гораздо больше… нет — немного больше… О, какой вы льстец, Жан-Поль… Что вы делаете? Перестаньте… Вдруг кто увидит? О! Что же мы здесь будем… Прямо в песке? А я ведь порядочная женщина… Пойдемте-ка лучше вон на ту лужайку! Крестьяне? И что с того? Пусть смотрят, завидуют! Ну, это мы еще посмотрим, кто кого в краску введет!
— Волшебная женщина! — вздохнув, заключил Жан-Поль. — Очень красивая… и столь искушена в любви, что…
— Интересно, — заинтересовался вдруг Митрий. — Сколько же твоей красавице лет?
— О, сущая ерунда… Лет тридцать пять — сорок. Да какая разница? Дело ведь не в годах, отнюдь не в годах… Впрочем, Ми-ти, станешь постарше — поймешь. — Нормандец загадочно улыбнулся. — Она славная, эта мадам Кларисса, очень славная.
— Так ты говоришь, она — торговый партнер аббатства? — быстро спросил Иван.
— О, да. Давний партнер. Хвалила аббата, отца Раймонда, сказала — удачливый коммерсант.
— А что еще говорила про монастырь?
— Да так… Все сокрушалась о его былом величии. Жалела, что на острове мало людей — в городке около полусотни жителей и в монастыре — тридцать два, включая привратников.
Митька рассмеялся:
— Тридцать два! Надо же, какая точность.
— А она во всем точность любит, иначе б давно разорилась.
— Тридцать два, — задумчиво протянул Иван. — Тридцать два.
Наконец улеглись спать. Легкое дуновение ветерка, проникая сквозь щели в закрытых ставнях, приносило приятную прохладу в накалившийся за день дом. Где-то близко — на подоконнике или под кроватью — затрещал сверчок. Иван поворочался — что-то не спалось. То Прохор храпит, то Митька во сне ворочается, то вот сверчок этот. Тут, пожалуй, поспишь!
И Катерина, как назло, сегодня не позвала, вообще какая-то хмурая была, невеселая. Видать, грустит по своему привратнику, а уж тот, судя по рассказам парней, крайне подозрительный тип! Во-первых, умеет хорошо драться и не боится делать это, развлекая определенного пошиба публику — наверняка с ведома аббата, иначе давно вылетел бы со своего места. Во-вторых — а не слишком ли образован привратник Юбер? Монтень, Боден, «школа Фонтебло», дю Белле с Ронсаром! Ничего себе, интересы у простолюдина!
Да и сам по себе этот Юбер… Красив, силен, образован — с чего бы с такими талантами ошиваться в привратниках? Что это, несчастная любовь или что-то другое? И кто сам Юбер? Привратник, читающий наизусть философские стихи дю Белле и с охотой рассуждающий о космогонии. Нет, тут явно что-то нечисто! И, наверное, на этом можно попытаться сыграть. Как именно? Нужно подумать.
Может быть, просто спросить напрямик — не знает ли уважаемый мсье Юбер некоего брата Жильбера, паломника? И не оставлял ли вышеупомянутый паломник на хранение в аббатстве резной ларец с грамотами? Да-а… если бы так просто все было: спросил — ответил. Ответить-то привратник ответит, да вот только что? Нет, вот так, прямо в лоб, — нельзя, можно все испортить. Коль скоро уж завязались дружеские отношения, так их нужно постараться использовать. Ребята говорили, что завтра идут к привратнику в гости? Отлично, просто замечательно! Пусть сходят, заодно и расспросят кое о чем, так, невзначай…
Все равно не спалось. Подойдя к окну, Иван осторожно, чтобы не разбудить спящих, распахнул ставни. Пахнуло прохладной сыростью и горячим камнем. Обкусанный с краю месяц повис над шпилем аббатской церкви, в черном небе загадочно мерцали звезды. Надоедливый комар вдруг загудел перед самым носом. И откуда он взялся, ведь не было же! Оп!
Прихлопнув кровососа, Иван растянулся в кровати. И все равно сон не шел, в голове засела какая-то не дававшая покоя мысль. Поднявшись, юноша достал из кошеля завернутое в бумагу распятие — подарок архивариуса. Развернул, поднес к окну, любуясь изящной вещицей… Порыв ветра сдул со стола бумагу прямо на лицо спящему Митьке. Иван осторожно снял листок, намереваясь выбросить его в окно… Или — не выбрасывать, а лучше снова завернуть в него распятие? Хорошая бумага, плотная… Иван развернул листок — даже сейчас, в медном свете месяца, были хорошо различимы крупные буквы и цифры:
«…рыбы засоленной в бочках — 12, по два ливра и пять су за бочку, сукна английского — 3 штуки по одному ливру каждая, вина красного из Бордо — 33 малых бочонка, хлеба пшеничного — 16 с половиной краюх, сидра яблочного в малых бочонках — 33».
Тридцать три… Так-так…
