— К нам, а то к кому же? — потеребив узкую, по шведской моде бородку, усмехнулся Лаврентий. Сей тихвинский купец и сам был похож на шведа или немца — короткий камзол, плащ, высокие сапоги ботфорты — обычно на невских берегах так и одевались удобства ради.
Вытащив из-за пояса подзорную трубу, Лаврентий приложил ее к правому глазу:
— Точно, лоцманский челн. А вон и Тимоха-лоцман!
— Тимоха?! — радостно переспросил Иван. — Это не с Тихвинского ль посада?
— Оттуль.
— Так я ж его знаю! То знакомец мой давний!
Купец засмеялся:
— Не повезло твоему купцу, господине! Лоцман-то нам ни к чему.
Иван не слушал, просто стоял, улыбаясь, вдыхая полной грудью сырой воздух Балтийского моря. Там, впереди, уже совсем рядом, начиналась родная земля…
Юноша усмехнулся, вспомнив, сколь долог и тернист был пройденный путь. Как, заполучив наконец грамоты, трое приятелей — Иван, Прохор и Митрий — выбирались из Онфлера. Пешком — денег не было — добрались до соседнего Гавра, где швартовались голландские корабли. Повезло — пинк «Герцог Оранский» из Амстердама как раз отправлялся в Швецию, и, если бы имелись средства, то дальнейшая дорога не составила бы никакого труда. Если б имелись… Но таковых, увы, не было, пришлось наниматься матросами…
До Амстердама добрались безо всяких приключений, а вот потом в Северном море попали в жесточайший шторм, из которого уже и не чаяли выбраться. Хорошо — шкипер-голландец оказался бывалым моряком, да и команда видала виды — вырвались, помогла Богородица Тихвинская! Ветер стих, улеглись волны и выглянувшее солнышко ласково осветило синее, быстро успокоившееся море. А уж когда прошли датские проливы и разглядели за бушпритной пеной острые кирхи Стокгольма, радости друзей не было предела! Ведь Стокгольм — это почти что дома.
Ну а дальше просто-напросто отыскали подворье русских купцов да договорились расплатиться позже, уже в Тихвине, — голландец таки обманул, пиратская рожа, заплатил такой мизер, что был годен разве что на бутыль рома в портовой таверне. С купцом Лаврентием Селиверстовым денежных проблем не возникло. Иван, конечно, уговорил бы его, сославшись на влиятельных и знатных персон — да хоть на того же отца Паисия, судебного старца Богородичного Успенского монастыря, коему принадлежал тихвинский посад, — однако никаких уговоров не потребовалось, едва Лаврентий хорошенько рассмотрел Прохора.
— Ха! — От восторга купчина аж хлопнул себя по лодыжкам. — Не ты ль, паря, — Пронька Сажень, боец кулачный?
Прохор приосанился, кивнул степенно — да, мол, бывало и дрались, и стенка на стенку, и так. Все за Большой посад обычно.
— А я-то завсегда на тебя ставил! — признался купец да ка-ак шваркнул шапкой оземь. — Ай, ин-ладно, довезу за бесплатно! Только ты уж, Проша, потом подтверди, что тебя именно я привез, Лаврентий, Селиверста Патрикеева сын!
Так вот и поплыли…
И вот наконец добрались!
Иван бросился в кормовую каморку:
— Эй, Прохор, Митька, сони вы несусветные! Вставайте, приехали!
Парни выбрались на палубу, зевнули, глянули:
— Ух, ты! И впрямь, кажись, скоро дома будем.
На Большом посаде, не в центре, в сторонушке, за яблоневым палисадом, бранила служанку Василиса-краса-дева. Не просто так бранила — за дело! Видано ли где такое — щи с мясным наваром сгноить? Нет бы в подпол убрать, на ледник, ан нет — в сенях крынку оставила. А погода-то возьми да солнышком разыграйся! Жарко стало, прям словно летом, вот и скисли щи! Мясные!
— Ой, не брани меня, не ругай, хозяюшка! — Служанка, молоденькая девка Глашка, бросилась Василиске в ноги. — То не я виновата, то Панфилко, кот.
— Ах, кот?
— Он, он, аспид! — Девчонка закивала и перекрестилась на видневшуюся из-за забора деревянную колокольню. — Вот те, хозяюшка, крест!
— Угу… — Василиска, сама того не желая, засмеялась. — Значит, это кот щи в сенях оставил?
— Да не кот же! Он меня отвлек, проклятый, — расстроенно махнула рукою служанка. — Только дверь открыла, смотрю — котище шасть за залавок, к сметане. Ах ты ж, думаю, шкода! Давай выгонять — брысь говорю, брысь… А он не уходит, рассердился, шипит…
— Такого кота разве прогонишь?
— Вот и я говорю…
Сколько б они там еще препирались — бог весть. В конце концов пожалела бы нерадивую служанку Василиска, добрая душа, на том бы и дело кончилось, так ведь и кончилось, только чуть позже, а вот сейчас…
Кто-то стукнул кулаком в ворота:
— Эй, хозяюшка!
Обе — Василиска и служанка Глафира — вздрогнули, выскочили на крыльцо:
— Кто там?
— То я, Никодим, возчик.
— А, здравствуй, дядько Никодим. Зайди, кваску выпей.
— Да некогда. Я чего сказать-то хочу — к пристаням баркасы со стороны свейской вернулись, и с имя Прошка Сажень, кулачник и друговья его.
— Что?! — Василиска опустилась на ступеньку крыльца. — Ой, господи… Да неужто…
А Глафира уж тут как тут:
— Чай суженый твой возвернулся, хозяюшка? А ты и не прибрана — срам!
— Ой, и впрямь.
Василиска оглядела себя: душегрея, льняная рубашка, юбка простого сукна…
— Хозяюшка, надо бы новую рубаху надеть, шелковую! Идем, помогу…
— Гостей лучше встреть! Да плат на себя накинь покрасивше… А я… Я сейчас…
