Да и дружок, Федотка, под стать — тоже синеглазый, с кудрями русыми, жаль, молод еще — шестнадцати нету, а так чем не жених? И не из простых, семейство — дворяне московские, правда, вот беда, родней они Марьюшке приходились, и не такой уж дальней. Выходило — Федотка ей троюродный братец. Но вот — ухаживал, браслетец серебряный подарил. Ну и пусть его ухаживает, все одно пока на примете женихов нет. А жаль, пора ведь и замуж, чай, не юница уже Марья — недавно шестнадцать минуло. Пора, пора и семейством обзаводиться, малых детушек заводить — батюшке с матушкой внуков. Ну, уж конечно, родители давненько присматривали женихов, да только так присматривали, как между всеми родителями водится — не столь женихов, сколь их семейство — с голью-шмолью родниться кому ж охота? Дураков нет. Марьюшка тоже не дура, все хорошо понимала и батюшке в таком вопросе не перечила — всех ее подружек так вот замуж повыдавали, по родительскому велению, и ничего уж тут не поделаешь. Да и нужно ли? Родители то, чай, собственной кровиночке не враги, кого попало не посоветуют. А жить в богатстве, в холе да в неге — чего уж лучше? Что же до жениха — да лишь бы не урод страшенный был и не очень старый, а там — стерпится-слюбится, все так живут, из приличных людей, разумеется. Так и Марьюшке жить предстояло — выйти замуж неведомо за кого да затвориться в хоромах, в тереме… Эх, были бы они еще, эти хоромы. Ну, да батюшка сыщет, как не сыскать младшенькой? Уж двух сестриц замуж пристроил, все за хороших людей — один зять разрядного приказу дьяк, второй — скотом да кожами торгует. Вот и для младшей дочки, уж верно, держал батюшка на примете какого-нибудь человечка, а то и не одного. Но пока ничего не говорил, видать, выбирал, думал.
А Федотка… Что Федотка? Тот свободно на усадьбу в гости захаживал, как-никак — родственник. Вообще-то, ничего себе парнишка, только уж больно юн, Марья к нему так и относилась, как к младшему братцу. А уж тот та-ак иногда поглядывал глазищами синими, что — стыдно признаться — в смущенье великом заходилось у девушки сердце. Ну, и подарки вот дарил да на поцелуи напрашивался. Подарки Марьюшка принимала с благосклонностью, а вот целовать себя не дозволяла — девичью честь блюла. Хотя, если подумать, надоело все это — честь там и прочее… Федотка, конечно, не богатырь-красавец, но все же… Правда, уж больно привычен — с издетства на усадьбу к Марье таскается. А может, за него и выйти? Намекнуть батюшке — и что из того, что троюродный братец? Эко дело — седьмая вода на киселе. Зато не противен, наоборот даже…
Марьюшка улыбнулась, и Федотка воссиял, словно новенький ефимок на солнышке. Ка-ак качнул качель от радости — девушка едва удержалась, вскрикнула:
— Ну, потише ж, скаженный! Да и вообще, слезать пора, — чай, и другим покачаться хочется.
Правду молвила девица — другим тоже хотелось, да еще как, вкруг качелей народец молодой так и вился. Едва слезли с Федоткой, тут же качель и заняли, с прибаутками, с посвистом молодецким.
— Ну, куда пойдем? — Раскрасневшийся юноша потуже затянул пояс.
Марья задумалась, порыскала глазами в толпе — сперва бы хорошо отпроситься у батюшки… Где-то он тут должон быть… А вона! У серебряных рядков прохаживается, верно, матушке подарочек выбирает.
— Батюшка, Тимофей Акундинович!
Кузнец — точнее, владелец кузниц — обернулся, одернул немецкого сукна однорядку, пригладил черную с проседью бороду, приосанился, улыбнулся ласково:
— А, это ты, Марьюшка. Как на качелях, не испужалась ли?
— Да нет, батюшка. Наоборот, вовсе там и не страшно, наоборот, весело! Тем более с Федоткой.
Федотка выступил вперед, поклонился:
— Здрав будь, милостивец Тимофей Акундинович.
— Здоровались уже с утра, вьюнош. — Тимофей хохотнул, подозвал сбитенщика: — А ну, налей-ко на всех сбитню!
Напились, вернули сбитенщику стаканы.
— Батюшка, можно мы с Федоткой вдоль реки по бережку прогуляемся?
— Вдоль реки? — Кузнец призадумался, сдвинул на затылок шапку, потом махнул рукой. — А, идите. Только к вечерне не опоздайте. И это… через кострища не прыгайте.
— Да уж не будем!
Схватив замешкавшегося юношу за руку, Марья живо утянула его в толпу — батюшка-то ведь мог и передумать, сказать — иди-ко, дщерь, в терем. А что в тереме-то делать в этакий погожий денек?! Сентябрь месяц уже, а солнышко все по-летнему светит, и трава зелена, и небо сине, а на березках, что росли вдоль реки, лишь кое-где блестели золотистые пряди. Славный денек. И в самом деле, славный.
Немного задержавшись у скоморохов — посмотрели на представление кукольников, — Марья с Федоткой прикупили у разносчика каленых орешков и спустились вниз, к реке. За спиной высились зубчатые стены Кремля, соборы и золотой купол Ивана Великого, впереди, за неширокой рекою, виднелись избы Замоскворечья. Народу на берегу было много — праздник, — пели песни, бегали друг за дружкой, веселились. Радостно было кругом, так и хотелось во весь голос крикнуть: да здравствует царь Борис Федорович!
