— Мне ж, ты знаешь, пятнадцать годков недавно минуло.
— Да знаю, знаю… Я ль тебя не поздравляла?
— Потому — пора и на государеву службу, не то тятенька не вечен — возьмут да отберут поместьице, коли служить не буду.
— А, вон ты почему… — Марьюшка фыркнула. — А я-то думала — горазд мой братец послужить за царя-батюшку да за землю русскую. А он — чтоб поместье не отобрали.
— Ну, ты это… — Федотка явно обиделся, надулся. — Вообще больше ничего говорить не буду.
Ага, не будешь, как же! Уж ежели любопытство в Марье взыграло — все обо всем вытянет, такая!
— Ну, Федотик… — Девчонка обняла парня за плечи. — Ну рассказывай, рассказывай… А на слова мои не смотри — я ведь так просто. Язык-то девичий, знаешь сам, без костей.
— Оно и правда. Ладно, — Федотка быстро оттаял. — Слушай дальше. Так вот, подыскал мне тятенька место в одном важном приказе, под началом князя Андрея Петровича Ртищева, мужа, может, не столь известного, сколь умного и в своем деле вельми сведущего. Так что скоро буду служить и, дай Бог, в стряпчие выбьюсь!
— В стряпчие! — Марьюшка всплеснула руками.
Юноша приосанился:
— А то и держи выше — в стольники!
— Ну, Федотка…
А солнце сияло так ярко, и небо было таким синим, что казалось нарисованным, и хотелось чего-то такого, от чего бы жизнь стала вдруг еще радостнее.
— Марья! — оглядевшись по сторонам, Федотка схватил девчонку за руки. — А помнишь, ты меня поцеловать обещалась?
— Когда это?
— Да тогда. За овином.
— Врешь ты все, ничего я тебе не обещала.
— А вот и обещала! Помнишь, тогда еще батюшка твой, Тимофей Акундинович, тебя так не вовремя в сени позвал?
Девушка прищурилась:
— Отчего ж не вовремя?
— Ага, вспомнила! Обещала ведь.
Марьюшка, конечно, все хорошо помнила, да только виду не показывала — вот еще! А вообще-то, насчет поцелуев она ничего не имела против, как раз наоборот — зело любопытно было. Вот только Федотка понастойчивей оказался б! А то что ж получается — самой навязываться, да?! Не к лицу такое приличной деве. Хотя, да, целоваться-то хочется… Что ж этот Федотка стоит, не мычит, не телится, тюня!
— Ой, не знаю я, что и наобещала…
— Три поцелуя!
— Да неужто три?!
— Три, три! — Юноша улыбнулся, а Марья живо оглянулась вокруг — вроде бы тихо все, безлюдно.
— Ох, Федотка, ты ведь такой приставучий, ровно мед — не отвяжешься. Не знаю, что с тобою и делать. Поцеловать разве что…
— Конечно, поцеловать!
— Коль уж, говоришь, обещала…
— Обещала, обещала…
— Ой, боязно, — Марья вдруг зябко поежилась. — А вдруг да увидит кто? Донесут батюшке…
— Да кто его тут, на Чертолье, знает-то? Да и нет никого кругом.
— Да? А лодочник?
— Так он во-он где, за кустами. — Юноша осмотрелся. — Пойдем вон хоть за ту копну.
Марья ничего не ответила, просто пожала плечами — пойдем. Копна оказалась у самого оврага, мрачного, заросшего ореховыми кустами и жимолостью. За оврагом угадывался яблоневый сад со спелыми, налитыми плодами. Впрочем, нет, скорее всего, это был не сад, а дикие, ничьи заросли, — уж больно неухоженными они выглядели, да и забора никакого не наблюдалось. На Чертолье — и без забора? Ну, ясно, никакой это не сад. Так, сами по себе росли яблоки, ничьи.
Федотка обернулся:
— Хочешь, яблочков нарву?
«Ага, как же, сдались тут твои яблоки! Мы сюда зачем пришли, целоваться или яблоки лопать?» — так вот, ну, или примерно так подумала Марьюшка, однако, конечно же, вслух ничего не сказала, лишь обняла парня за плечи да прижала спиной к старой, росшей рядом с копною березе.
— Ну, — молвила, — так и быть, поцелую, коль обещала. Только ты глаза закрой.
— Ага…
Федотка немедленно зажмурился… и тут же расплылся в счастливой улыбке, ощутив губами жарко-соленый вкус поцелуя.
— Ой, хорошо!
— Хорошо ему… Теперь я глаза закрою…
Так здорово оказалась стоять здесь, у старой березы, целоваться, уже забыв поцелуям счет, а потом и вовсе, сбросив на траву летник, улечься прямо на копну, в пахнущее летом и мятой сено.
А Федотка уже целовал шею, вот уже расстегнул саян… Э, нет! Шалишь, братец. Поцелуи поцелуями, а все остальное… Потом черта с два замуж выйдешь…
— Ты, кажется, обещал яблок нарвать?
— Угу… Обещал… Давай еще поцелую!
— Сначала нарви…
— Сейчас…
Раскрасневшийся Федотка поднялся на ноги и, скинув кафтан, погладил ладонью шею:
— Ух и славно же!
— Беги уж… славно…
Марьюшке и самой, конечно же, тоже было славно, да только вот признаваться в этом она вовсе не собиралась. Вот, пускай, Федотка сбегает за яблоками, охолонет чуток… Потом можно и по новой, лишь бы вечерню не пропустить. А пока… Пока можно и помолиться…
Встав, девушка запахнула саян и перекрестилась на дальнюю колокольню:
— Господи Иисусе…
А хорошо Федотка целуется, интересно, где научился? С дворовыми девками аль в каком вертепе?
— Господи, прости меня, грешницу…
Может, позволить ему весь саян расстегнуть? Ага… этак потом и до рубахи дело дойдет… Ах…
Марьюшка от волнения закусила губу. Ну, где ж этот Федот? Чего-то он долго за яблоками ходит…
