Где-то за оврагом замычали коровы. Потом заржала лошадь, истошно залаял пес, за ним — еще один. Вот, кажется, кто-то вскрикнул… Яростно так, с болью… Верно, кого из дворовых хозяин порол на конюшне. Оно конечно, со слугами только так, по строгости, и надо, тем более в нынешние неспокойные времена, когда даже про самого царя говорят, что он и не царь вовсе! А истинный царь — царевич Димитрий, Иоанна Грозного сын, объявился якобы в Литве или в Польше. Господи! Вот уж мысли-то какие крамольные! Крамольнее некуда. Лучше уж о ласках да поцелуях думать. Интересно, чего там Федотка так долго с яблоками возится?
Меж тем уже начало смеркаться. Покрасневшее, словно бы выгоревшее за день солнце скрылось за Чертольскими воротами, протянув от стены и башен длинные черные тени почти до самой стены, отгораживавшей земляной город от белого. Скоро, однако, вечерня… Черт, не заявился бы раньше времени лодочник! И Федот тоже… хорош… «Целоваться, целоваться», а как дошло до дела — так на тебе, в кусты, вернее, за яблоками. И чего так долго ходит? Словно на Скородом отправился, прости, Господи.
Девушка подошла к оврагу, покричала:
— Федо-о-от! Федотий!
Никакого ответа, лишь собаки за Черторыем еще громче залаяли.
— Федо-о-от!
Не откликается. Самой пойти посмотреть? Вон они, яблони, близко. Летник не украдут у копны? Не должны: вроде бы нет никого…
Ловко перебравшись через овраг по узкой тропинке, девушка направилась к яблоням — нет, все-таки это, скорее, был запущенный сад — и вдруг, прямо на тропинке, между деревьями увидала мелкую белеющую вещицу… Марья наклонилась… Костяной гребень с ошкуем! Тот самый, только что подаренный…
— Федоо-о-от!
И страшно стало вдруг, до жима в груди и горле, и чья-то темная, показавшаяся вдруг на миг огромной, тень закрыла небо…
— Э-ге-гей!!! — громко закричал кто-то неподалеку.
И тень исчезла, бесшумно, как морок. А может, и не было никакой тени… Так, показалось…
— Э-гей!!!
Девушка бросилась на крик:
— Кто здесь? Ты, Федотка?
— Нет… Это я, Гермоген. Лодочник.
Взъерошенный рыжий парень с веслом в руках вынырнул из-за кустов:
— Кричу вас, кричу… Сами же говорили — к вечерне успеть. Где отрок-то?
— Сама ищу… Давай-ко покричим вместе.
— Давай.
— Фе-то-о-от! Федотий!
— Может, он уже к лодке пошел?
— Да не должен бы без меня…
— Ну, тогда вон, по тропинке пройдемся, поищем…
— Что ж он не откликается-то, Господи?!
Бугорчатый шар луны уже повис в темнеющем небе медно-кровавым тазом, потихоньку зажигались звезды.
— Постой-ка… — Марья вдруг замедлила шаг. — Ничего тут, на тропинке, не видишь?
— Нет… А что, должен бы?
— Гребешок тут лежал… Красивый такой, белый, с ошкуем…
— С каким еще ошкуем? — недовольно обернулся лодочник.
— Ну, медведь такой, белый…
— Не, не видал… Вон, за теми кустами посмотрим — и к лодке. Да наверняка он давно там уже.
Ринувшись напролом, лодочник деловито захрустел кустами… И тут же выскочил обратно на тропинку с остекленевшим взглядом.
— Там… там… — дрожащим голосом произнес он. — Там…
— Да что там?
— Тебе… тебе лучше не смотреть.
— Нет, пропусти!
Такая уж она была, Марья, дочь кузнецкого старосты Тимофея Анкудинова сына, упрямая — уж если чего захочет, ни за что не отступится! Вмиг смахнула лодочника с пути, наплевав на саян, продралась сквозь колючие заросли…
Она даже не плакала… пока еще не плакала. Просто стояла, не в силах поверить в увиденное.
Ее троюродный братец Федотка лежал на спине, и в немигающих, широко раскрытых глазах его отражались луна и звезды. Исказившееся в гримасе боли и ужаса лицо его даже в лунном свете казалось бледным, а все тело представляло собой сплошное кровавое месиво.
— Господи… — в ужасе промолвила Марьюшка. — Господи… Словно ошкуй порвал… Ошкуй…
Семен Годунов попытался расширить систему сыска в стране.
— Ну, что стоите, брады уставя?! — ближний родич царя боярин Семен Никитич Годунов прямо-таки дымился от гнева. Черная, чуть тронутая проседью борода его дрожала, толстые губы нехорошо кривились, красный мясистый нос дергался и сопел.
Трое навытяжку стоявших перед боярином юношей — Иван, Прохор и Митрий — обливались потом. И вовсе не потому, что так уж боялись царского родича, просто большая изразцовая печь, занимавшая чуть ли не треть горницы, истекала жаром. Семен Никитич — куратор Земского двора и фактически возглавлявший Боярскую думу, как и царственный брат, любил тепло, зная о том, прислуга топила печи, не жалея ни дров, ни страдавших от невыносимой жары посетителей.
— Ну? — уже потише, но с явным металлом в голосе промолвил боярин. — Что скажете в свое оправдание? Третий растерзанный мертвяк на Москве, — а им хоть бы хны! — Семен Никитич снова повысил голос аж до визгливого крика: — Три мертвяка! Растерзанных! За один только январь месяц! Вы когда душегубца ловить думаете? Или некогда? Что молчите?
— Да мы ловим, — негромко возразил Иван.
