Высокий, стройный, с карими чувственными глазами и шевелюрой цвета спелой пшеницы, он отпустил над верхней губой небольшие усишки, а вот бороду еще не успел отрастить, все ж таки неполные девятнадцать лет — рановато для окладистой бородищи, хотя, вот, к примеру, у Прохора борода все же росла, а он был не намного и старше. Окладистая такая, рыжеватая, не особенно-то и красивая на Иванов взгляд, но тем не менее Прохор ею очень гордился, лелеял и холил. Так что выражение «брады уставя», пожалуй, можно было бы отнести лишь к нему одному, если б боярин выражался фактически, а не фигурально. Ну, не было у Ивана никакой бороды, а уж тем более у их третьего приятеля — Митрия, по прозвищу Митька Умник. Тот — худощавый, смуглый, темно-русый, на левой руке родинка около большого пальца — вообще был в компании самым младшим, едва шестнадцать исполнилось. Тоже стоял вот, уткнувшись серыми глазищами в пол, молчал — ну а что тут скажешь? Прав был боярин, кругом прав, как ни крути.
Три трупа за истекшую неделю — это и впрямь не очень-то хорошо, даже по московским меркам, тем более для всей троицы. Ведь парни-то имели к этим мертвякам самое прямое отношение — нет, не убивали, конечно, наоборот: убийц должны были вычислить и найти в самые кратчайшие сроки. Для того и служили в Земском приказе, в самом тайном его отделе, под непосредственным руководством думного дворянина Андрея Петровича Ртищева, старого знакомца ребят еще по французским делам. Он-то и призвал ушлых парней к службе, и весьма благоволил. Приказные же дьяки сию троицу так и прозвали, с насмешкою — «отрядец тайных дел», ну а Митька для благозвучия переиначил в «отряд тайных дел», так и впрямь куда лучше звучало. И в самом деле, сравнить только — «отрядец» или «отряд»?! Что лучше звучит? То-то же.
— И ладно бы черных людишек поубивали, — не обращая никакого внимания на Иванову реплику, продолжал разоряться боярин. — Пес-то бы и с ними… А то ведь — каких людей родичей! Знатных бояр, купцов богатейших… Эх… Да ведь как убили-то препохабно, истерзали всех, яко волчины, Господи, спаси и сохрани!
Семен Никитич мелко перекрестился на висевшие в углу иконы в золотых ризах. Иван тоже хотел было последовать его примеру, но сразу передумал — еще неизвестно, как бы к этому отнесся боярин. Слушок был: третьего дня, после обедни так Семен Никитич изгваздал посохом какого-то заезжего купчишку за то, что тот посмел подойти к висевшим в церкви годуновским иконам, — бедняга едва жив остался. И поделом — нечего креститься на чужие иконы, вот свою икону в церкви повесь, на нее и крестись, ей и молись, а хочешь — ликом к стене поверни, в качестве наказания, такое вот интересное было в Москве православие. Иван с Митрием над этим промеж собою смеялись, а Прохор только рукою махал — пусть себе на что хотят крестятся, хоть на иконы, хоть на тележное колесо, вообще, религиозные споры Прохора мало трогали, иное дело — кулачные бои.
Уж тут ничего не скажешь, боец был знатный. И раньше еще, на посаде Тихвинском живя, в боях удалью славился, и здесь, в Москве, имя не срамил — если было время, с большим удовольствием стенка на стенку хаживал, замоскворецкие супротив скородомских; все трое за Москвой-рекой, на усадьбе, доброхотом Ртищевым — дай ему Бог здоровьица — жалованной, и жили. Не одни — с Иваном с посаду Тихвинского невеста приехала, Василиска, сестрица Митькина. По осени, как и полагается, свадьбу играть решили — к тому оно и шло. Прохор, правда, старался в Василискином тереме без лишней нужды не появляться — все ж когда-то был в нее сильно влюблен, и не совсем заглохла еще в сердце старая рана, еще болела, еще кровоточила. Что ж, Василиска предпочла Ивана, а Прохора назвала братом. Всего лишь братом. Немного. Но — и немало.
— Ну что, жильцы, дворяне московские? — Семен Никитич все никак не мог уняться. — Чины ваши не велики ль вам?
Ишь, чины приплел, аспид. За французские дела — розыск грамот самозванца — Ртищев, как и обещал, выхлопотал парням чины: Митьке с Прохором — московских жильцов, ну а Иван так и остался дворянином московским, до стряпчего уж больно молод был, но сказали — жди, все может случиться. Наградили деньгами, и преизрядно — и то хлеб, тем более по нынешним непростым временам. Главное, конечно, что Митька с Прохором выбились из монастырских холопей, в свободные люди вышли, да еще в какие!
Скрипнув дверью — по велению боярина петли специально не смазывали, чтобы слышно было, что кто-то вошел, — в жарко натопленную присутственную горницу заглянул слуга.
Семен Никитич скосил глаза:
— Чего тебе, Федька?
— Думный дворянин Ртищев челом бьет, батюшка. Войти похощет.
Боярин махнул рукой и язвительно прищурил глаза:
— Ну, коли похощет, так уж пусть войдет. Тем более и людишки его уже здесь, парятся.
Иван с Митькой быстро, словно нерадивые ученики, переглянулись с усмешкой: вот уж верно заметил Семен Никитич — «парятся». С такой печкой и впрямь семь потов сойдет.
