— Ну, раскудахтались, словно куры, — оторвавшись от грамот, буркнул Иван. — То им не так, это… Работать надо получше, вот что!
— Главное — побыстрее, ваша милость, — съязвил Митька. — Tres vite, monsieur, tres vite!
Бумаги изучали недолго — выписали каждый себе то, что потребно, а далее разделились — каждый взял себе по трупу, в фигуральном смысле, конечно, для того чтобы, встретившись вечером на усадьбе, все можно было бы, как выразился Митька, сложить в одну картину.
— Только бы получилась она, эта картина, — вздохнул Иван и, покосившись на Митьку, добавил: — Тоже мне, Леонардо!
Трупы поделили по-честному, кинув жребий. Потом вышли из приказной избы, сели на коней и разделились. Митрий, коему достался убиенный сын думного боярина Ивана Крымчатого, направился в Белый город, Прохор — в хоромы купца Евстигнеева, на Скородом, ну а Иван — на Чертолье, на принадлежавший воеводе Федору Хвалынцу постоялый двор — сам воевода почти постоянно проживал в Ярославле.
Пока Иван скакал, погода изменилась: сияющее в небе солнышко проглотили мерзкие серые облака, задул ветер, бросая в лицо поваливший хлопьями снег. Юноша поплотнее запахнул однорядку, пожалев, что не надел еще и шубу. Пришпорив коня, по небольшому мосточку пересек Неглинную, проехал Белый город и, миновав крепостную стену, повернул налево, к Чертолью. Поначалу и здесь, как за стеною, маячили с обеих сторон высокие, рубленные в обло хоромины, отгороженные от улиц крепкими частоколами. Мела пурга, на редких прохожих из-за заборов лаяли псы. Чем дальше, тем ехать стало труднее: хоромы сменились курными избенками, какими-то заброшенными садами, оврагами, ямами; пару раз даже пришлось спешиться, осторожно провести коня под уздцы, иначе б точно угодил в припорошенную снегом ямину, на дне которой уже барахтался какой-то черт. Иван даже остановился — может, нужна помощь?
— Н-на-а-а-а! — поднявшись с четверенек на ноги, вдруг заорал «черт» — небольшого роста мужик с заснеженной бородой. — Н-на-а-а!
Пошатнулся и снова упал в снег… поднялся:
— Н-наливайте, братцы, чаши, да подай на опохмел!
Тьфу ты, господи! Иван сплюнул. Не хватало еще с пьяницей-питухом связываться. Ишь, распелся…
— Н-наливайте, братцы-ы-ы… Здрав будь, мил человек! — Ага, питух увидал-таки юношу. — Куды путь держишь?
«На кудыкину гору» — хотел было сказать молодой человек, но тут же прикусил язык: пурга-то разыгралась не на шутку, снег летел в лицо, и не видно уже было ни зги. А питух-то, скорее всего, местный. Иван улыбнулся:
— Не знаешь, где тут постоялый двор Федора Хвалынца?
— Как не знать? — Питух поднял уроненную в сугроб шапку. — На Кустошной улице, рядом с царевым кабаком… Я ить туда… и-ик… и иду. Да вот, свалился… Пожди-ка, мил человек. Вылезу — вместях доберемся.
Иван протянул пьянице руку, но помощь не потребовалась — питух довольно проворно выбрался из ямы и, почти не шатаясь, уверенно зашагал впереди, время от времени запевая песню. Все ту же — «Наливайте, братцы, чаши».
Так они и шли, продвигаясь меж сугробами и серыми покосившимися заборами, питух — впереди, а уж за ним — Иван с конем. А пурга уж так замела, так забуранила — настоящая буря, глаз не продрать от снега!
— Эй! — перебивая вой ветра, закричал юноша. — Долго еще идти-то?
— Ась? — обернувшись, питух приложил ладонь к уху.
— Скоро ль, говорю, придем?
— А! Скоро, скоро… Во-он за той избой аккурат кабак и будет. Ты, мил человек, за лошадкой-то своей поглядывай — не ровен час, уведут! Чертольские тати — ловкие.
— Я им сведу! — Иван поправил висевшую на поясе плеть, но все ж таки стал оглядываться почаще.
И вовремя!
Глядь-поглядь — вынырнула из бурана чья-то жуткая рожа в заснеженном армяке. Оп! Потянулась рука к поводьям…
Недолго думая, Иван огрел ее плетью.
— Ай! — четко произнес тать и тут же скрылся за ближайшей избою.
Юноша погрозил ему вослед кулаком:
— Ужо, смотри у меня!
И едва не напоролся на застывшего на месте пьяницу.
— Пришли, слава Богу, — радостно поведал тот. — Эвон, «Иван Елкин».
Иван разглядел маячившую саженях в пяти впереди избу с прибитыми над крыльцом еловыми ветками — знаком «государевых кабаков», по этой примете прозванных в народе «Иванами Елкиными».
— Ну, мил человек, пошли погреемся!
Питух решительно зашагал к крыльцу.
— Постой, — крикнул юноша. — Что с конем-то делать — боюсь, украдут.
— А, — обернувшись, питух махнул рукой. — Кабацкую теребень попросишь — присмотрят.
— Ну, разве что…
Недоверчиво шмыгнув носом, Иван покрепче привязал коня к коновязи и вслед за своим провожатым вошел в кабацкое чрево.
Пахнуло, ожгло застоялым перегаром, прокисшими щами, гнилой капустою и еще чем-то таким, кабацким. Вообще-то, в кабаках особой закуски не полагалось: не корчма, сюда ведь не есть — пить приходили. Но все ж Иван углядел на длинном столе миски с каким-то черным месивом — то ли с капустой, то ли с черт знает чем. Выпив, питухи брали месиво пальцами и, запрокинув головы, с хлюпаньем отправляли в рот. Юноша брезгливо поморщился.
— Вона, туда, в уголок присядем, — питух дернул парня за рукав. — Тамо почище будет.
