— Буду, — дьяк кивнул. — Как не быть? К тебе, что ль, зайти?
— Если нетрудно.
Федор хохотнул:
— Нетрудно. Только навряд ли я тебе чем помогу.
— Ну, хоть чем-нибудь… Мне б сейчас здешних опросить, пока не упились.
— А это запросто. — Дьяк встал и, подозвав какого-то длинного человека в темной ферязи, представил гостю: — Алексий, управитель местный. Он тебе, Иван, все и обеспечит. Ну а мы пока поминать будем.
Выслушав Ивана, Алексий, понятливо тряхнув головой, предоставил в его распоряжение смежную горницу, в которой из мебели имелся стол да огромный сундук, обитый медными, позеленевшими от времени и отсутствия чистки полосками.
— Чернила, перо — нужно ли?
— Нет. Хотя… — Подумав, молодой человек махнул рукой. — Тащи! Может, и запишу что. Неча зря голову перегружать. А ты вот что, Алексий, зови-ка по очереди сюда тех, кто с покойничком был наиболее близок, с кем он обычно куда-нибудь ездил, ну и тех, кто хозяина вашего последним видал.
— Понял. — Управитель чуть улыбнулся. — Спроворим.
Первым в горницу вошел совсем еще молодой парнишка, лет, может, пятнадцати на вид, а то и поменьше. Белобрысый, щупленький, с каким-то загнанным и потухшим взглядом.
— Вот… — отрок поклонился и смущенно потер руки. — К тебе, стало быть, господине. Алексий сказал…
— Ты кто таков? — обмакнув перо в чернильницу, живо поинтересовался Иван.
— Онисим, Егория нашего холоп… — парень вдруг всхлипнул. Совершенно непритворно всхлипнул, а из глаз хлынули слезы, — видать, отрок искренне любил своего погибшего господина.
— Садись вон, на лавку, Онисим, — Иван махнул пером. — Да сырость тут не разводи, говори по делу.
— Спрашивай, господине.
— Когда ты в последний раз видел своего господина?
— Тогда… — Онисим сгорбился и, глотая слезы, зашмыгал носом. — В тот самый день, когда… Господи, Господи, да разве ж…
— Господа молить опосля будешь, — безжалостно прервал Иван. — Сейчас подробненько расскажи: как там все в тот день было? С самого утра и до… Ну, ты понял.
— Дак обычно все было. — Парень поднял заплаканное лицо. — С утра самого в Кремль поехали, в приказ.
— В какой именно?
— В… Земский вроде…
— Так-так-так! Интересно! И зачем же вы туда поехали?
— Знамо, зачем. Господине службу искал. Вот тятенька его, Федор Иванович, и написал письмишко самому Семену Никитичу Годунову… Тот и должен был пособить. Семен Никитич — человек важный…
— Знаю я, кто такой Семен Никитич. — Иван задумчиво почесал подбородок. Вот как оказывается! Этот погибший Егорушка вполне мог претендовать на важный пост в приказе! И молодость тут не помеха, не молодость главное и не знания — но знатность рода!
— Ну вот, поехали, — продолжал Онисим. — То есть это Егорушка поехал, а язм, грешный, за стремя держась, рядом с конем побег.
— По пути никого не встретили?
— Не… В Кремле только, у самых приказов… да там много народу толпилося.
— Так… а потом?
— А потом боярин мой к Семену Никитичу зашел, язм покуда во дворе у коновязи ждал. Потом вышел — радостный. Скоро, говорит, в Разбойном приказе служить буду. Не простым, конечно…
— Уж ясно, что не простым… — Иван на миг ощутил нечто вроде зависти к погибшему парню. Да уж, как говорится, не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей семейство родовитое, старинное, знатное! Уж тогда — все дороги открыты. А тут служишь-служишь, ночей не спишь, со всякой пакостью возишься — и на тебе, до сих пор — дворянин московский. Хоть бы до стряпчих повысили, так ведь нет, куда там… Ладно. — А что, кто-то знал про новую господина твоего должность?
— Не-а… Хотя… В корчму по пути заглядывали — господин пиво пил.
— В корчму или в кабак?
— К Ивашке Елкину.
— Поня-а-атно.
Выходит, в кабаке Егорий и протрепался. За это и убили? Хм… Вряд ли. Кому надо-то? И главное, так вот зверски — все внутренности повырывали… Лекаря еще раз допросить… Да-да, обязательно.
Больше ничего существенного по делу Онисим не показал, как и те из дворовых, коих удалось опросить, — остальные попросту уже опьянели, да и вряд ли они знали что-то такое-этакое, что помогло бы пролить свет на это мерзкое дело. За стеной уже раздалась песня — как и всегда бывает, поминки постепенно перешли в обычную пьянку. Ну, правильно — они ж для живых…
Опрокинув еще одну чарку на помин души убиенного, Иван самолично отвязал коня и поехал прочь. Следовало поторапливаться — смеркалось, а ездить в одиночку по ночной Москве означало без нужды рисковать головой, о чем неоднократно предупреждал Ртищев.
Когда Иван приехал домой, там еще не было ни Митьки, ни Прохора. Не вернулись еще парни, работали. Поднявшись в натопленную горницу, юноша уселся на лавку, расстегнул кафтан и, скинув сапоги, блаженно вытянул ноги. Неслышно скользнув в дверь, приникла к плечу Василиска — Иван обнял невесту, провел рукою по волосам:
— Саян на тебе какой… переливчатый…
— С твоих подарков аксамиту купила… Красивый?
— В цвет глаз. Синий. А бусы, что я подарил, чего ж не носишь?
Василиска притворно отпрянула — статная, красивая, синеокая, с толстой темно-русой косою. Сверкнула очами:
