Юноша улыбнулся, а Василиска, словно что-то почувствовав, подняла глаза, улыбнувшись в ответ, помахала рукою, снова повернулась к подружкам. Иван отошел от окна, снова посмотрел в зеркало… вернее, не в зеркало, а на зеркало. Хорошее серебро, старинной работы, — в случае чего, вполне продать можно, исходя из того, что за всю поездку в Путивль парни не получили ни копейки. Да что там копейки — ни пула медного! Хорошо хоть из усадебки еще не попросили, небось на нее теперь новый хозяин найдется. Иван усмехнулся — попросят, так в Тихвин уедем, эко дело! И там, чай, землица имеется, и усадебка — не пропадем, прорвемся… А зеркало, конечно, продать неплохо было бы — деньжат выручить, на неделю бы хватило, а то и на две, при разумных-то тратах.
А Прохор-то молодец, все ж таки пристроился в кузню, ту самую, к Тимофею Анкудинову, — хозяин его ценил, заплатил не худо. Впрочем, чувствовалось, не столько кузня манила силача-молотобойца, сколько некая русоволосая краса-девица, о чем как-то упомянул Митька — дескать, видал. Ну и на здоровье! Нет, просто здорово! А то Иван уж было решил, что никак не может Прохор похоронить в сердце своем тлевшие чувства к Василиске. Это хорошо, что у парня появилась зазноба, вот еще б Митьку оженить… хотя тот, наверное, еще молод — шестнадцать едва-едва стукнуло. Это для девки шестнадцать лет — перестарок, а для младого вьюноша в шестнадцать-то еще рановато жениться.
Поднявшись по крыльцу, вошла в светлицу суженая, сбросила на лавку летник, утерла лоб рушником, пожалилась:
— Употела вся — эко, жарища-то! Как бы пожара не было.
— Господи пронеси, — перекрестился на икону Иван. — С чего это ты, Василисушка, про пожар вспомнила?
— Да солнце-то, — девушка кивнула на окно. — Вся трава повысохла. А еще перепьется народец на празднествах царских, огонь уронят — долго ли? Я к тому, Иване, что хорошо бы сегодня водицы поболе принесть. Я уж наказала слугам — хорошо, не разбежались, но заплатить бы им надо.
Юноша хмуро кивнул: конечно, надо, кто бы спорил? Вот только с каких денег?
— Зеркало продадим. — Вытянув ноги, Василиска сбросила с ног летние сапожки светло-зеленого сафьяна, тоже, про между прочим, недешевые, но, конечно, не такие дорогие, как зеркало.
— Не жаль зеркала-то будет? — усмехнулся Иван. — Любишь ведь иногда поглядеться.
Василиска махнула рукой:
— А что уж его жалеть? После новое купим. А что поглядеться не во что… — девушка лукаво прищурилась, — так ты, суженый мой, поди, мне ведь расскажешь, какая я?
Встав с лавки, Василиска закружилась по комнате, легкая, невесомая, в длинном сиреневом сарафане, который тут же расстегнула и сбросила… Распустила косу, темные волосы волнами легли на плечи… Игривый солнечный луч отчертил под белой рубашкою пленительные изгибы тела.
Иван облизал губы…
— Ну? — Девушка показала суженому язык. — Какая я?
— Красивая…
— Это я и сама знаю. Еще! Какая у меня шея?
— Лебяжья!
— А очи?
— Как озера бездонные!
— Губы?
— Карминные…
— А на вкус?
— А вот сейчас попробую!
Обняв девушку, Иван поднял ее на руки, закружил, затем бережно поставил на пол, осторожно снимая рубашку. Обнаженная красавица обхватила его, прильнув всем телом…
— Осторожней… — прошептала, изгибаясь в неге, — лавку развалим…
— Не развалим… Крепкая…
И вдруг скрипнула дверь. Ветер?
— Василисушка!
Черт! И кого принесло?
— То я, подружка твоя, Филофея.
Василиска живо накинула на себя рубаху и летник, Ивана же выгнала в смежные сени.
— Заходи, Филофеюшка. Я тут прилегла вздремнуть чуточек.
Подойдя к двери, Василиска ногой закинула под лавку домашний зипун Ивана.
— Входи, входи, подруженька. Кваску ли?
— Ой, Василисушка, не буду. — Вошедшая во светлицу девушка приятной наружности, с длинной белой косой, встревоженно осмотрелась. — Иван, суженый твой, дома ли?
— Да был дома… А ты что хотела-то? Говори, не стесняйся.
Гостья вздохнула:
— Да вот, послала Архипку, братца, с деньгами на Чертолье… Теперь вот опасаюсь — не зря ли? В городе, чай, гулянье начнется, пиво-брагу на улицы выкатят, да как бы и не водку… Упьется народ. Ой, зря послала Архипку, зря…
— А зачем послала-то?
— Да к Никодиму-купцу, с долгом. Ходила вчера по торжищу, приглядела себе ожерельице… дай, думаю, куплю, пока тятенька с товаром в отъезде. А деньгов-то и не хватило… Хорошо, купец знакомцем оказался, — отправь, говорит, служку ко мне на усадьбу — принесет оставшуюся деньгу… Во сказал, да?! Да рази служкам можно деньги доверить? Братцу родному токмо! Его и послала… Вот и тревожусь теперь, наверное, надо было подождать до завтрева.
— Да ничего с твоим братцем не сделается, — отмахнулась хозяйка. — А что за ожерелье-то? Хоть красивое?
— Эвон! — Филофея с готовностью сбросила с плеч летний полупрозрачный платок с затейливой вышивкой. Ох, та еще была девица — ужас, как приодеться любила! И ведь знала, к кому зайти, похвастать.
— Ухх! — искренне восхитилась Василиска. — Вот это красотища! Никогда такого не видывала.
