Оставив обладавшего недюжинными медицинскими знаниями — еще с французских времен — Митрия с отроком, парни пошли к чернеющим ореховым зарослям, тянувшимся до самой балки, — больше здесь просто негде было спрятаться. Иван чувствовал, как азарт погони и злость встают откуда-то из груди, поднимаются, делаясь все шире и шире… вот уже ударили в голову…
— Слева! — крикнул вдруг Прохор. — Вон там, у жимолости!
Ошкуй — или какая иная тварь, — услыхав крик, дернулся, выскочил и, согнувшись, со всех ног припустил к пристани.
— Бросится в реку — не догоним! — кричал на ходу Прохор.
Иван понимал и другое — если эта тварь не ошкуй, а все же человек… На берегу было довольно людно. Пойди, разыщи! А бежала тварюга быстро, не угонишься. Иван пару раз споткнулся и чуть было не упал, выронив саблю, тем не менее не останавливался, бежал, не слыша позади крика Прохора, — тому повезло меньше, он угодил-таки в какую-то яму, коих было множество на Чертолье, и теперь вот отстал, выбирался…
А Иван сознавал, что не успевает…
Позвать людей? А как же!
Иван на бегу закричал во все горло…
Не хватало воздуху, и получилось тихо… Впрочем, похоже, кто-то услышал…
— Держи его, держи-и-и!
Бах!
Юноша на бегу запнулся о какую-то корягу, перевернувшись, упал, едва не сломав шею… А когда поднялся на ноги — фигура бегущего маячила уже далеко впереди. Эх, сейчас бы пистоль… а лучше — пищаль…
И тут грянул выстрел!
Иван инстинктивно пригнулся — показалось, что стреляли в него. У ошкуя — пистоль? Господи…
Выстрел раздался еще раз!
Стрелял тот самый, что бежал впереди… впрочем, там маячило уже довольно много людей. И стрелял вовсе не в Ивана.
Услышали!
Услышали, господи!
Спустившись к пристани, юноша, тяжело дыша, подбежал к стрелку:
— Ну что, попали?
— Навряд ли, — с сожалением отозвался тот. — Ловкий, стервец, оказался — похоже, выплыл.
Он обернулся, и Иван не сдержал удивленного крика, увидев перед собой… стряпчего Артемия Овдеева!
— Вот так встреча! — заулыбался тот. — А это кто там позади, с саблей?! Никак, Прохор? Господи, парни… Вас-то я и ищу!
Новый царь выказал большой ум и способности к государственным делам.
Белила ложились ровно. Высунув от усердия язык, купецкая доченька Филофея проворно работала беличьей кисточкой — мазала сверху вниз, а щеки — еще и вкруговую, да все приговаривала:
— Во-от, во-от, во-от… Ну, таковой красавицей станешь, Василисушка, жених возвернется — не узнает.
— Уж пора бы возвернуться-то, — озабоченно промолвила Василиска. — Ишь — смеркается.
— Ничего, успеют — трое парняг, чего с ними сделается-то? Братца бы токмо нашли.
— Найдут. Раз пошли — найдут. Из-под земли вытащат — уж они такие.
Покончив с белилами, Филофея аккуратно сложила их в шкатулку, точнее, в небольшой сундучок, в котором, кроме белил, еще имелись румяна, помада, кисточки и разные благовонные притирания. Назывался весь этот наборчик просто — «сундучок», такими у Москвы-реки торговали купцы-персияне. Стоил «сундучок» денег немаленьких и был по карману далеко не всем, а уж у кого был, те всячески им хвалились, вот как сейчас Филофейка. Да, там еще небольшое зеркальце было, в «сундучке»-то.
Умело подсурьмив подружке брови, гостья приступила к щекам. Тут нужно было не торопиться, красить тщательно да следить, чтоб румяна ложились ровным кругом — чуть скривишь, совсем не по-модному будет.
— Ну вот, — девушка с довольным видом оглядела результаты своего труда и протянула зеркало. — На-ко, посмотрись… Каково?
— Ой, красиво-о-о! Подай-ко, Филофеюшка, гребень — волосы расчешу. Эвон он, на поставце лежит, гребень-то.
Гостья потянулась за гребнем — резным, из рыбьего зуба, с изображением белого медведя — ошкуя, — оценила:
— Экий у тебя гребешок баской. А ошкуй-то — словно живой. Ишь, щерится. С топором!
— То Иван из-под Кром привез. Нравится?
— Очень! — призналась девушка.
Василиска рассмеялась, махнула рукою:
— Так забирай, коли понравился!
Филофея явно обрадовалась, но для вида, конечно, покочевряжилась, так, самую малость, чтобы подружка не передумала, — гребешок-то купеческой дочке и впрямь сильно понравился. А уж если что ее нравилось — умрет, но выпросит или купит, как вот ожерелье, к примеру. Да уж, своенравной девушкой была Филофея, но ведь и доброй — коли подарок приняла, сразу и отдаривалась, не любила ходить в должницах. Помолчала, подумала, гребешок, как бы между прочим, в рукав убрала, потом молвила:
— А тебе, Василисушка, вижу, румяна глянулись?
Василиска зарделась — да, румяна б ей не помешали… как и белила.
Филофея словно подслушала мысли:
— А, — сказала, — забирай румяна — твои. Вместе с белилами.
— Вот благодарствую! — Подружки обнялись, закружились, смеяся, по горнице… даже не услышали, как вошли парни.
— Вот это да! — Поглядев на накрашенную Василиску, Иван живо спрятал улыбку в кулак.
Ну, а Прохор с Митрием не стеснялись — ударились в покатуху.
