А парни деловито шагали к Москве-реке. Спрямляя путь, свернули с Якиманки в проулок — все ближе. Выйдя к реке, закричали лодочника… Город гулял, наслаждаясь дармовым угощением, по обычаю, выставленным на улицы новым царем. Повсюду слышались песни, шутки, веселые крики. Где-то играли на дудке, где-то плясали, а кое-где — уже и дрались, как же без этого? По улицам бродили полупьяные толпы молодежи, люди постарше степенно сидели за столами, а кто упивался, просто-напросто падал лицом в серую дорожную пыль. Смеркалось.
Докричавшись, наконец, лодочника, друзья переправились через реку и быстро пошли к Черторыю. Миновали веселящуюся Остоженку, вышли на Чертольскую — там было еще пьянее, да и народишко жил тот еще, правда, к уверенным в себе молодым людям, да еще вооруженным, приставать опасались.
Купец Никодим Рыло встретил новых гостей радостно:
— Заходи, парни! Пить-гулять во славу царя-батюшки будем! Эй, дворня, тащите-ка новый бочонок!
Пришлось выпить — а как откажешься? Утерев подбородок, Иван поблагодарил хозяина и поинтересовался насчет Архипки.
— Архипка, купца Ерофеева сын? — улыбнулся хозяин. — Да был, был, мед-пиво пил. Вот, только что ушел, вы с ним едва-едва разминулись.
— А куда пошел, не сказывал?
— Да к пристани. Так, говорит, ближе…
— Это где-то он по пути заплутал, — задумчиво протянул Митрий. — Там, на Черторые, ведь заброшенных изб много…
— Да поразвалились все эти избы давно, — Никодим отмахнулся. — Одни бревна — и заходить страшно, как бы не придавило! Вы пейте, пейте, а за отрока не беспокойтесь — дело молодое, может, девку какую по пути встретил?
Купец скабрезно засмеялся, ну а парни, простившись и поблагодарив за вино, решительно удалились. Раз уж обещали девке отыскать братца — отыщут. А вина можно и после выпить, сколько влезет.
Пройдя темным переулком с покосившимися заборами, зашагали вдоль заросшего репейником и чертополохом оврага — ведущая напрямую к реке тропинка как раз и шла мимо, за избами. Иван внимательно всмотрелся вперед — хоть и темновато уже было, да видно, что к пристани никто не шел, не спускался, — обширная, поросшая невысокими кустами пустошь выглядела совершенно безлюдной. Ну, не мог больше никуда деться парень! Либо спускался бы к реке, либо — шел бы сейчас рядом с избами… А может — лежит убитый в кустах? Или — в избах?
— Митрий, давай по кустам, мы — по избам, — живо распорядился Иван. — Ты, Прохор — с той стороны, а я с этой. Ежели что — кричим.
Обнажив саблю, Иван перешагнул валявшиеся на земле ворота и, войдя на пустынный двор, внимательно огляделся. Покосившийся забор отбрасывал под ноги длинную размытую тень.
— Архип, — оглядевшись, негромко позвал Иван. — Эй, Архипка!
Показалось, кто-то шевельнулся в избе…
Юноша осторожно подошел к входной двери… Чей-то пронзительный, словно бы нечеловеческий крик внезапно полоснул по ушам!
Выставив вперед саблю, Иван рванул дверь… и отпрянул, пропуская орущую, бросившуюся под ноги тень. Кошка! Черт бы тебя побрал…
— Эй, есть здесь кто-нибудь? — громко позвал юноша.
Никто не отзывался. Сквозь провалившуюся крышу были видны первые звезды. Осторожно осмотрев горницу, Иван вышел во двор и, обследовав амбар, выбрался прочь, направляясь к следующей избе, вернее, к ее скелету, черневшему обожженными балками саженях в пяти левее…
На всякий случай покричал:
— Прохор, как там у тебя?
— Ничего, — тут же отозвался Прохор.
Ого! Да он совсем рядом, оказывается.
— Там все прогнило уже, — выйдя из-за ограды, пояснил молотобоец. — Не зайдешь — крыша обвалится.
— Ну, ясно, — Иван повернулся, махнул рукой и хотел было еще что-то добавить, но не успел — кто-то громко закричал на пустыре, ближе к реке.
Парни переглянулись:
— Митька?
И со всех ног бросились к пустоши. Метнулись под ноги репейники, колючие кусты, ямы. Обиженно залаяв, бросились прочь растревоженные бродячие псы. Пахнуло какой-то затхлостью, тленом и еще чем-то мерзостным, не поймешь даже сразу — чем.
— Сюда! — выскочив из кустов, замахал рукой Митька. — Скорее!
Парни подбежали к приятелю в един миг:
— Ну?
— Он здесь, Архипка-то… Похоже, дышит…
Отрок лежал на спине, раскинув в стороны руки. Кафтан его был расстегнут, рубаха разорвана на груди — однако кожа чистая, белая, без всяких порезов и крови.
— Видать, не успел… спугнули… — пояснив, Митька нагнулся к мальчику и, потрогав пульс, легонько побил по щекам.
— А? Что? — Отрок испуганно распахнул глаза. — Кто здесь?
— То я, Иван, не видишь, что ли?
В светлых глазах мальчишки проскользнуло узнавание и несказанная радость:
— И верно — Иван! Господи… А где же тот, страшный… Ошкуй!
— Ошкуй? — Парни вздрогнули. — Как ты сказал?
— Ошкуй, — постепенно приходя в себя, уверенно повторил отрок. — То есть — тело человечье, а голова — медвежья. Белая такая, зубастая… Господи-и-и… — Архипка вдруг зарыдал, бессильно уронив голову.
— А ведь он не мог далеко уйти, — Прохор сильнее сжал в руке саблю. — Ошкуй это или кто еще, но он где-то здесь, в кустах, прячется! Осмотрим, пока не совсем стемнело?
— Запросто! — Иван попробовал пальцем клинок.
