— Да-а, — выслушав, покачал головой Иван. — То-то, я смотрю, вам потеха. По делу узнали чего?
— Да узнали, — Прохор махнул рукой, присаживаясь на крыльце на скамейку. — Сначала я расскажу, потом — Митька.
— Давай, — протянув друзьям кувшин с квасом, Иван приготовился слушать. Даже глаза прикрыл — так ему лучше представлялось, что Прохор рассказывал.
С утра еще ярко светило солнце, а белые и палевые облачка несмело теснились над дальним лесом. Зеленщики, кроме лука, укропа и огурцов, продавали букеты васильков и фиалок, и Прохор уже полез за медной монеткой — купить для кузнецкой дочки Марьюшки, — да тут же раздумал. Не монетину пожалел — цветы-то куда девать, помнутся. На обратном пути прикупить, разве что? Вздохнув, парень махнул рукой да зашагал дальше, а шел он на Таганку, именно там, на берегу Яузы, устраивались иногда тренировочные кулачные забавы, которые, говорят, частенько посещал Михаил Скопин-Шуйский.
Прохор шагал, щурясь от солнца, и думал о завтрашнем дне. Суббота — можно было, наконец-то, встретиться с Марьюшкой возле церкви. Нет, не возле этой вот, деревянной и неказистой, а возле белокаменной, святых Петра и Павла, где уж такие золоченые маковки, что в иные дни и глазам глядеть больно. Не то что здесь…
Прохор обошел церковь и свернул к паперти… едва не наступив на дерущихся парней. Один — здоровый, мосластый, краснорожий — мутузил другого — маленького и щуплого. Точнее говоря, уселся тому на грудь и с вожделением бил по лицу кулаками, приговаривая:
— Вот тебе, вот! Не крестись, ворюга, на чужие иконы!
Лежащий в пыли парнишка уже и не пытался вырваться, а только просил, плакал:
— Не бей меня, Анемподистушко, не бей… Не буду больше.
— Знамо, не будешь, вор!
Остановившись, Прохор в числе других зевак некоторое время молча наблюдал за всей этой сценой, потом усмехнулся и подошел ближе:
— Ша, парни! Вес у вас уж больно разный.
Здоровяк с удивлением обернулся:
— А ты кто такой, чтобы мне указывать?
Вполне резонный, между прочим, вопрос. Только вот задан он был с таким презрением, с такой беспросветной наглостью и кондовой уверенностью в собственной правоте и непогрешимости, что Прохор ничего не ответил, а только махнул кулаком. Один раз… А больше и не надо было — краснорожего словно ветром сдуло — полетел кувырком в кусты, оклемался, высунул морду.
— Еще? — присев, участливо осведомился Прохор.
Здоровяк помотал головой:
— Не надо. Здорово бьешь! Где так наловчился?
А вот эта фраза была произнесена с явным восхищением!
— Нет, право слово, славно ты меня положил! Аж до сих пор в левом ухе звенит и земля перед глазами вертится. — Выбравшись из кустов, здоровяк отряхнулся, одернул кафтан и как ни в чем не бывало улыбнулся Прохору. — Показал бы удар-то, а?
— И за что ты того парнища трепал? — задумчиво поинтересовался тот.
— А, Никешку! — Парень снова улыбнулся. — За дело, вестимо. Не раз уже в церкви примечал: он, гад, украдкою на нашу родовую икону молится, своя-то, видать, не помогает — вся их семейка лентяи да попрошайки, только и знают, что на жизнь жалиться. А чего жалиться-то? Чтоб лучше да веселее жилося, ты возьми да займись каким делом, ведь верно?
— А, пожалуй, верно, — мотнув головой, согласился Прохор. Новый знакомец определенно начал вызывать у него симпатию.
— Вот и я говорю. Предложил тому же Никешке к нам на сукновальню пойти, вальщиком или красилем, — куда там, отказался. Тяжело, говорит. А разве у нас тяжело? Не сами — станки работают, да на водяном колесе, зря, что ли, мельницу на Яузе-реке ставили? — Здоровяк почесал голову. — Может, стоило Никешке иное что предложить? Не чужой ведь, сосед, хоть и молился на чужую икону… Эй, Никешка!
Прохор обернулся, проследив за взглядом парня. Ну да, как же! Будет там Никешка лежать, дожидаться. Давно уже и след простыл.
— Так покажешь удар-то? — обернулся парнище.
Прохор улыбнулся:
— Тебя как звать-то?
— Анемподист. Ондрея Горемыка сын. Про Горемыкины мельницы на Яузе слыхал? Наши! — Анемподист с гордостью выпятил грудь. — Сам Дмитрий-царь нам благоволит, с его милости скоро бумагу делать зачнем — не хуже хранцузской.
— Да ты, видать, богатей, Анемподист!
— Да уж, не бедствуем. Да ты на кафтан-то мой рваненький не гляди, не в кафтане дело… Прямо скажу — не люблю я этого всякого щегольства… А вот удар ты мне все ж покажи — дельный! Ух как в ухе-то звенит славно! Сам-то откель будешь?
— Прохор. Приказной, московский жилец.
— Ну, сегодня жилец, а завтра, Бог даст, и стольником станешь. А то и бери выше — окольничим. А знаешь, что? — Анемподист азартно хватанул шапкой оземь. — Коль не спешишь никуда, айда на Яузу, там сейчас на бережку кулачники собираться зачнут. Славно будет! Там и удар свой покажешь.
— Кулачники? — обрадованно переспросил Прохор. — Эх, давненько я кулаки не тешил. Сам из кулачных, у себя, на посаде Тихвинском, бойцом когда-то был не последним.
— Ну, вот! — Анемподист засмеялся. — Идем же скорей. Славно, что тебя встретил.
