— Слава царю Дмитрию! Слава!
— Разочарован? — Иван наклонился к Митрию.
— Да нет, — пожал плечами тот. — Сказать по правде — не люблю кровопролития. Ежели б начальство не приказало всем тут быть, сидел бы себе дома, читал бы книжку… «Повесть о голом и небогатом человеке» — говорят, умора!
— Купил, что ли? — удивился Иван. — Пошто не хвастал?
Митрий с досадой махнул рукой:
— Да не купил, так, мечтаю просто. Где бы достать?
— В лавку-то загляни к книжникам.
— А деньги? Книжицы-то немало стоят.
— На Басманова посмотрите-ко! — обернулся к обоим стоявший чуть впереди Прохор. — Краше в гроб кладут.
И в самом деле, после оглашения помилования Петр Федорович поник головою и медленно поехал прочь. Князь Василий, пару раз поклонившись народу с помоста и покосившись на плаху, быстренько покинул площадь, уведенный под руки невесть откуда появившимися доброхотами. Ушел и палач… но сразу поспешно вернулся, схватив, поднял на плечо секиру… наклонился к стоявшим ближе людишкам, пошутил:
— Хорошо, не украли!
— Плаху еще унеси! — засмеялись в толпе. — Не то ведь и ее, не ровен час, сопрут на дровишки.
Посмеявшись, палач ушел. Давно скрылся из виду и Басманов, и стража, и дьяки, а народ все не расходился, все кричал, славил царя:
— Да здравствует добрый царь Дмитрий Иванович!
— Слава царю Дмитрию, слава!
Похоже, Дмитрий все ж таки сделал верный шаг, помиловав Шуйского, верный — на сегодняшний день, что же касаемо дня завтрашнего, то кто его мог сейчас знать? Хотя предположить, конечно, можно было…
Вернувшись в приказ, занялись Михаилом Скопиным-Шуйским, кстати — племянником только что помилованного князя Василия. И здесь следовало быть осторожным: как узнали уже от Овдеева, князь Михайло, несмотря на юный возраст — всего-то девятнадцать лет, — уже был обласкан царями. Год назад Борис Годунов пожаловал ему чин стольника, а вот сейчас — неизвестно, за какие заслуги — приблизил к себе Дмитрий.
— Вот везде так, — зло говорил Овдеев. — Везде знатным детушкам — прямая дорога. Восемнадцать лет — и уже стольник! Чего уж больше хотеть-то? Тут, чтоб до стольника добраться, — всю жизнь свою положишь… а у этих — все как по маслу. Ух, проклятое племя!
— Проклято местничество! — поддакнул Иван. — Я тоже этого не люблю — худороден.
— Как, впрочем, и я, — Овдеев покривил губы.
— Не говоря уже о Митьке, Иване, Ондрюшке Хвате…
— Это уж точно! — Начальник неожиданно рассмеялся. — Им и городовые чины — в радость. А с Михайлой — с осторожностью действуйте. Не так сам опасен, как родичи его, связи…
— Так ведь родичей-то его царь чуть не казнил! — удивился Иван. — Чего теперь их опасаться?
— Э, не скажи, Ваня, не скажи! — Овдеев прищурился и погрозил пальцем. — Знаешь такую игрушку — ванька-встанька называется?
— Ну.
— Вот и бояре высокородные так: как бы их не валили, а все подымаются! Рвать! С корнем рвать надо, как Иоанн Грозный делал! Эх! — Стольник раздраженно хватанул кулаком по столу, что, в общем-то, было понятно. Иван тоже не любил знатных да богатых выскочек, у которых, как выразился Овдеев, «все как по маслу». Да и кто их любил? Просто такой уж был порядок, когда знатным — все, и другого не знали.
— Ты сам-то перед Михайлой не мелькай, — неожиданно предупредил стольник. — Ребят своих пусти — пусть сначала они сведения пособирают. Сам жди. Совсем скоро Михайло Скопин-Шуйский от Москвы отъедет — встречать матушку царя Дмитрия Марфу, — о том мне верный человек сообщил. И еще сказывал — цареву матушку Михайла извести надумал!
Иван вскинул глаза:
— Как — извести?
— Зелье в питье подсыпать или просто зарезать… Отомстить. Представляешь, какие слухи по Москве поползут, когда Марфу убьют? Скажут — специально это царь сделал, ведь Марфа-то его опознать должна бы. Скажет «сыне родной» — уже окончательно ясно, что царь настоящий, истинный чудесно спасшийся Дмитрий. А ежели убьют бабусю да Дмитрию это убийство припишут? Чуешь, о чем толкую?
— Да уж… — Иван чувствовал, как лоб его покрылся холодным потом — больно уж в жуткое дело влезал. Тут как бы самому выжить…
— О себе и друзьях своих не беспокойся, — обнадежил Овдеев. — Не токмо от меня, но и… — он поднял глаза кверху, — и от высших чинов вам, в случае чего, защита и покровительство будет. А дело, не скрою, сложное — и князя Михайлу надобно из него вывести… чтоб уж при всем желании не смог убить.
— Это как? — переспросил юноша. — Самим, что ли, его того… на тот свет отправить?
— То бы хорошо, но слишком опасно. Слухи поползут, опять же — следствие, на покровителей наших могут выйти… Нет, убивать мы не станем… а вот какую-нибудь болезнь на князя наслать — это можно.
— Болезнь? Что же мы, ворожеи, что ли?
Стольник осклабился:
— Почему ворожеи? Вот…
Выдвинув ящик стола — длинный, в какие приказные дьяки обычно метали те челобитные, что без опаски можно было заволокитить, так и говорилось: «положить в долгий ящик», — Овдеев достал из него небольшой мешочек из серой замши:
— Подсыпать в питье или в пищу… От того животом князюшка так изойдет, что ни о чем боле помыслить не сможет. Бери! Когда придет время ехать — скажу. Свободен.
