Вот это влип! Словно муха в мед, если не сказать похуже. Иван хорошо понимал, что порученное его команде дело было очень опасным — после таких мелкие людишки обычно на этом свете не задерживаются… «Животом изойдет» — ага, поди проверь, животом ли? Может, после этого зелья князь и вообще не встанет? Скорее всего. Проверить бы на собаках — да собак жалко.
Вытащив из дома скамейку и кувшин квасу, Иван сидел на крыльце и думал, дожидаясь возвращения друзей. Задание у тех было простое — молодой князь Михаил Скопин-Шуйский. Близко к князю не подходить — да и кто бы пустил? — просто разговорить дворню и неближних знакомцев.
Усталое солнце к вечеру спряталось в облака, превратившись в маленький золотистый шарик. Впрочем, дождя не было, да и в облаках зияли просветы. Так и чередовались: молочно-белые, светло-оранжевые, густо-палевые облака полосками — нежная лазурь неба. Было не жарко, но и не холодно, а так, в самый раз. За воротами, в уличной пыли, крича, играли дети, пахло укропом, шалфеем и яблоками. Василиска ушла к подружке, Филофейке, взяв с собой пряжу. Ужо, посидят, посплетничают, посмеются, что еще молодым девкам делать-то?
Посмотрев в небо, Иван встал, потянулся — пора бы уж Василиске возвращаться. Хватит сплетничать, нашли бы, чем заняться, и тут… Юноша улыбнулся. Вообще-то, и парни должны бы скоро быть. Что-то они долгонько сегодня, долгонько… Иван от нечего делать походил по двору, лениво попинав ногами валявшиеся дрова: вчера вечером покололи, а в поленницу не сложили — стемнело. А сегодня было неохота, да и не дворянское это дело — дрова в поленницы складывать, невместно занятие сие благородному мужу, на то слуги имеются.
В калитку вдруг дернулись, постучали. Иван обрадованно отворил, гадая, кто там — Митька, Прохор иль Василиска? Если Василиска, то…
— Здрав будь, господине! — низко поклонился какой-то незнакомый парень, даже не парень, а совсем еще молоденький отрок — безусый, светлоглазый, худой, с длинными русыми волосами.
— Да что ты на улице кланяешься? — посмеялся Иван. — Во двор хотя бы зайди.
— Коли позволишь, господине.
Одет парнишка был вполне даже прилично: белая, с вышивкою, рубаха, приталенный длинный кафтан темно-зеленого аглицкого сукна, украшенный серебристой плющеной проволочкою — битью, с кручеными веревочками-застежками — канителью — от ворота до самого низу, на ногах — алые сапожки, волосы аккуратно причесаны, в руках — беличья шапка.
Войдя во двор, гость еще раз поклонился:
— Спаси тя Господь, господине!
— Да что ты все кланяешься? — раздраженно бросил Иван и вдруг застыл, с удивлением вглядевшись в парня. — Постой, постой… Господи, да ведь ты Игнат, кажется!
Да уж, в этом прилично одетом, уверенном в себе пареньке сейчас было трудно признать того плачущего заморыша, что еще так недавно висел на дыбе под кнутом палача Елизара.
Гость улыбнулся:
— Признал, господине! Извиняюсь, что побеспокоил, — заглянул ненадолго и от дел никаких не оторву. Просто зашел поблагодарить за свое спасение… И вот сказать… Ежели, господине, не дай Бог, хворь с тобой какая-нибудь приключится, ты к лекаришкам немецким не ходи, а иди к моей матушке, Олене, — уж она-то от любой хвори вылечит. Мы на Поварской живем, в Земляном городе.
— На Поварской… — задумчиво повторил Иван. — А, знаю! Недалеко от Чертолья.
— Ну да, там рядом, — отрок улыбнулся. — И вот еще что. Матушка вчера гадала — сказала, опасность для тебя есть немалая.
— Что? — Юноша вскинул глаза и тут же рассмеялся. — У меня, вообще-то, вся жизнь в опасностях — служба такая, тут и гадать не надо.
— Извести тебя хотят, господине! — твердо заявил Игнат. — Про то и предупреждаю.
— Извести? — Иван хохотнул. — Интересно, кто?
— Точно не ведаю, но мыслю — тот самый дьяк, что меня пытал.
— Ондрюшка? — удивился Иван. — Ему-то с чего? Ну, вот что… — Юноша рассердился, и в тот же миг за воротами послышались знакомые голоса Прохора с Митькой.
С хохотом завалив в распахнутую калитку, парни споткнулись о разбросанные дрова и сходу принялись шутить:
— Эко, Иване! Ты пошто поленницу не сложил? Иль поленился?
Отрок еще раз поклонился и попятился:
— Ну, я пойду, господине. Ежели что, приходи на Поварскую — примем с честию.
Иван лишь отмахнулся и в нетерпении повернулся к друзьям:
— Ну, рассказывайте! Да чего ржете-то, словно лошади? Пьяные вы, что ли?
— Ну, зашли по пути, выпили, — признался Прохор. — По паре стакашков бражки.
— Да немного, — поддакнул Митрий. — Не опьянели, не думай. А смеемся от веселья.
Иван хмыкнул:
— Ну, ясно, не с грусти. Так чего веселитесь-то?
Прохор посерьезнел первым:
— Михайлу Пахомова помнишь? Ну, который при само… тьфу, при Дмитрии был?
— Ну, помню…
— Так мы его в кабаке встретили, пьянющий — в дым. И серебро швыряет — направо-налево. Так он, Михайла-то, что удумал — кошку вином напоил, не знаю уж, откуда он ее взял, хозяйская ли то была кошка, или он ее как-нибудь с собой принес, неважно. Вот она, заразища, по столу ходит, шатается, хвостищем бьет, ровно тигра, — а в кружки мордой лезет, видать, водка понравилась!
