— Я не говорю, друже. Мечтаю. Государю купечество поддержать бы, торговцев, артельных, мастеровых — вообще всех тех, кто своим умом живет, милостей царских не дожидаясь. Бояр поприжать, чтоб не своевольничали…
— Ага, прижмешь их, как же!
— Грозный же прижал!
— Так то Грозный… А наш Дмитрий, мне кажется, слишком уж добрый царь. Говорят, Шуйских простил! Самых своих вражин ярых!
— Да-а, — задумчиво кивнул Иван. — Когда Петра Тургенева с людишками его пытали да казнили, государь сам не свой был, зарок себе дал — никого больше в России-матушке смертию не казнить! Об том мне князь Михайла рассказывал… Он ведь тоже из Шуйских… И — на тебе, при царской особе — мечник! Государь ему доверяет.
— Государь… — обернувшись по сторонам, Митрий понизил голос. — Слышь, Иване… Все спросить хочу — не решаюсь… — Парень замялся.
— О грамотах? — понятливо усмехнулся Иван. — Тех, что из монастыря Сен-Мишель выкрали… Дмитрий говорил — фальшивые они, помнишь?
— Угу… А если… — Митька еще раз оглянулся и говорил уже так, что было еле слышно слова.
— А если не фальшивые? — Молодой дворянин чуть приподнялся в стременах, улыбнулся. — И что с того, Митька? Теперь-то какая разница? Дмитрий-то уже коронован! Законный государь. И что с того, что, может, обман все и прав он на престол никаких не имел? Что, у Бориса Годунова большие права были? Но ведь царствовал же, и не так уж плохо… просто не повезло ему. А Дмитрий, мне кажется, не самый плохой царь, правда, не без недостатков. Да ведь один Бог безгрешен! Дмитрий же старается править по чести. В приказах порядок навел, жалобы людские самолично — два раза на седмице — разбирает, со всеми запросто — ну, это ты и сам знаешь. Университет собирается открыть — так что мы с тобой, Митрий, скоро московскую Сорбонну увидим! Ну, расточителен, правда, и не без щегольства… И по девкам… Помнишь, я рассказывал, он с князем Михайлой в лупанар, в кибитки приезжал к веселым девкам? Да разве ж то большой грех? Тем более молод государь, не женат. Ты французских королей вспомни! У каждого, окромя жены, еще с десяток любовниц, а то и больше! И все об том знают, и ничего, еще больше своего государя любят.
— Не забывай, у них вера другая, — возразил Митрий. — Да и привык народ русский, что государь — навроде Господа Бога. А значит, святым должен быть, безгрешным. Иначе не примут… Вот и Дмитрий… После обеда не спит, обычаи православные нарушает… Что с того, что хороший царь? И в самом деле, хороший, да вот только, кажется, не воспримет его люд московский. Царь царем должен быть — жестоким, кровожадным, чтоб все боялись!
Иван вздохнул:
— То верно. Жаль, не знаем мы других стран обычаев. Отринули в благоглупой своей гордыне: мы, дескать, Третий Рим, а остальные все нам и в подметки не годятся. Нет чтоб чему доброму поучиться — не грех ведь и в России университеты открыть, Академию Наук даже! О том и государь неоднократно боярам говаривал, невежеством упрекая!
— Зато они его и терпеть не могут… Говорят, латынянам продался.
— Говорить все можно… Глазам своим верь — не слухам. Ну, костел разрешил, так ведь католиков на Москве много, должны ж они где-то молиться? Вон лютерские немцы храм выстроили, а католики чем хуже? А что в католическую веру народ русский будут переводить — то ложь несусветная, к тому ж и неумная. Дмитрий что же — совсем без мозгов, задумать такое? Ну, деньги из казны тратит, оно, конечно… Казакам да наемникам заплатил честно — до сих пор все пропить не могут. А вот города русского ни одного никому не отдал! Даже крепостицы малой… А говорили… Нет, Митрий, я так мыслю — не самый плохой государь Дмитрий, даже получше многих! И мысли у него правильные. А что щеголь да бабник… Так ты Анри французского вспомни!
— Да, — Митрий кивнул. — Непросто сейчас государю. Трон занял недавно — ни с кем нельзя ссориться — ни с наемниками, ни с казаками, особливо — с боярами, их он зря раздражает.
— Да не раздражает… Вон и Шуйских простил, и всех, кто при Борисе в опале был, из ссылок вернул… Думаю — зря, наверное. Чиновную сволочь прижал — молодец, а вот с боярами-то потруднее будет.
— Эвон, смотри-ка! — Митрий кивнул вперед, на мчащегося во весь опор всадника в красном польском кунтуше с золоченым шнуром. Парни едва успели отвернуть лошадей… А всадник вдруг взвил коня на дыбы, обернулся:
— А! Эвон кто тут ездит!
— Государь! — разом прошептали приятели и от неожиданности поклонились на французский манер — не слезая с коней, лишь сняли шапки.
