— Сомнения, — еле слышно повторил Иван. — Потому-то Овдеев вам не поверил. Все время твердит — не верьте чувствам, ищите прямые доказательства.
— Ну, так что за сомнения? — нетерпеливо дернулся Митька. — Расскажите, Гермоген Петрович, чего уж… Раз уж начали…
— Да, — поддержал дружка Иван. — И в самом деле, расскажите! Может, и мы засомневаемся…
Неожиданно поднявшись, Гермоген прошелся по светлице, и показалось, что в выцветших глазах старика на миг мелькнула слеза. Впрочем, повернувшись к друзьям, он заговорил уже совершенно спокойно и строго.
— Брат вернулся в тот день поздно, после вечерни, — усевшись обратно в кресло, Гермоген пригладил бороду. — На дворе уже было темно, мела метель, и в горницах стоял холод: ветер быстро выдувал тепло. Брат быстро прошел в свои хоромы — в левую часть дома, даже не спустился трапезничать, хотя любил посидеть на ночь со мной и моим старым слугой Джоном. Джон, кстати, варит отличный глинтвейн — сим глинтвейном Андрей лечился от кашля, причем довольно успешно. Обычно мы так и сидели — пили, разговаривали, грелись у печки… А в тот вечер было не так, совсем не так — слишком уж быстро брат поднялся к себе… Потом прислал служку, Телешу, попросил свинцовый карандаш и лист бумаги… знал, конечно, что я рисую, да и сам, бывало, делал наброски, весьма даже недурственные… Ночью я выходил во двор, видел — в горнице брата до утра горела свеча. А утром он внезапно умер! О мой бедный брат…
Горестно вздохнув, старик перекрестился.
— Посмотрите, — встав, он подозвал ребят к увешанной картинами стене, — вот это я потом нашел среди других рисунков. Портрет — парсуна, — только не поймешь: человек или зверь?
Парни подошли ближе и вздрогнули: на небольшом — в четверть листа — карандашном рисунке был изображен сидевший за столом человек, судя по одежке и перстням на пальцах — боярин или богатый купец, в домашнем зипуне с узорчатым шнуром-канителью и накинутом поверх кафтане. Коренастый, сильный, мускулистый — так можно было охарактеризовать весь, так сказать, экстерьер, но вот старый был человек или молодой, угадать было невозможно — вместо лица, распахнув пасть, скалилась жуткая медвежья морда!
— Ошкуй! — переглянулись ребята. — Ошкуй.
— Что? — старик обернулся. — Узнали, что ли?
— Да нет, — почесав голову, усмехнулся Иван. — Разве ж тут узнаешь? А поближе посмотреть можно?
— Да смотрите. — Гермоген пожал плечами и, подойдя, распахнул дверь. — Жалко, что ли. Только вот, извиняйте, с собой не дам — последняя о брате память. — Выглянув в сени, он тут же прокричал: — Телеша! Телешка! Давай, неси квасу.
И квас был тут же доставлен. В сей же миг.
А парни, не торопясь, рассматривали парсуну, стараясь не упустить малейшие подробности. Точно так же, как когда-то Ртищев учил проводить обыск — слева направо, от краев к середине. Скупыми мазками был изображен интерьер — угол изразцовой печи, небольшой иконостас с лампадой, оконце. А на стене, наполовину закрытая головой сидевшего за столом ошкуя, картина… пейзаж с ветряными мельницами. Вообще, подобное в русских домах пока было редкостью… исключая, конечно, Тихвин, Новгород и прочие приграничные городки.
— Картинку запомнил? — шепотом осведомился Иван.
Митька кивнул:
— Угу. И изразцы смотри какие — с фиалками.
— Это тюльпаны, Митя.
— Ну, значит, с тюльпанами.
Гермоген Ртищев приглашающе махнул рукой:
— Ну что, насмотрелись?
Они еще попили квасу и, выспросив у хозяина сведения обо всех, ближайших его покойному брату, слугах, откланялись, обещав вскоре зайти.
— Да, — уже на крыльце опомнился вдруг Иван. — О деле-то мы забыли спросить!
Гермоген удивленно приподнял бровь:
— О каком еще деле?
— Челом бьем…
Парни глубоко поклонились, после чего Иван, с подобающими случаю витиеватостями, изложил свою просьбу.
— Посаженым отцом? — Старик поскреб голову. — Заместо брата, говорите…
— Не заместо, в память.
— В память… Это хорошо, что помните. Это хорошо.
Наконец, простившись окончательно, парни отправились домой — да и пора уже было, солнце давно спряталось где-то за кремлевской стеною, и длинные тени башен тянулись почти через весь Китай-город. Приятели ехали не торопясь, не понуждая коней без нужды пускаться рысью. Наслаждались тихим спокойным вечером, с прозрачным, постепенно синеющим небом, чуть тронутым мягкими, подсвеченными снизу золотом облачками. Чем ближе к центру, тем больше на улицах встречалось людей, все шли к церквям, к вечерне, и, видать, вышли загодя, поскольку шагали не торопясь, шествовали степенно, семьями, раскланиваясь со знакомыми. Крича и толкаясь, шныряли меж взрослыми дети, где-то за углом озорная молодежь пела лихие частушки, препохабно терзая гудок и недавно вошедшую в моду треугольную домру, называемую на татарский манер — балалайка. Проходившие мимо старики осуждающе трясли бородищами и плевались — что за мерзкий инструмент! Только беса тешить. Мало нам поляков с их литаврами да плясками — так еще и эти…
Василиска встретила парней ласково — истосковалась. Лишь посетовала, что Прошка еще не пришел, потому и стол не накрыла.
