— Глянь точно — какие дырки, от пуль ли, или, может, от чего другого? Да, и в кабаки заглянуть не забудьте — поспрошайте там насчет татей, о своих делах забывать тоже негоже.
— Понял. — Прохор спешно поднялся с лавки, и приятели, простившись с Иваном, отправились по делам.
Иван же, немного посидев и подумав, решительно вышел в сени, направляясь в соседнюю горницу — к Галдяю Сукину. Хорошо б тот оказался один… если не один, придется под благовидным предлогом вызвать парня во двор… Ну, помоги Боже! Перекрестившись, Иван толкнул дверь:
— Здорово, Галдяй!
Обрадовался — помог-таки Господь, Сукин сидел за столом в гордом одиночестве. Даже, вернее сказать, угрюмом.
— А где все?
— На торжище поехали, купчин неправедных наказывать. Ондрей Василич лично возглавил, а мне сказал — над делом порученным думать. Вот я и думаю, — Сукин вздохнул.
Был он небольшого роста, тощенький, с круглым, несколько вытянутым к подбородку лицом и чуть оттопыренными ушами. Глаза непонятного цвета, скорей — светло-серые, волосы русые, длинные, кое-как стриженные, кафтанишко куцый — из рукавов далеко выглядывали руки в цыпках.
— Тебе сколь лет-то, детина?
— Шестнадцать.
Да-а… Иван покачал головой — в самый раз для такого сложного дела.
— Что, Ондрюша мордует?
— Да… не особо пока… Правда, наказывал, чтоб к его возврату все выучил… «блуд», «толоки» какие-то… Не знаю, у кого и спросить. — Парень с надеждой посмотрел на молодого чиновника.
— У меня спроси, — ухмыльнулся тот. — Повезло тебе — я ведь случайно зашел. Шел вот мимо, дай, думаю, загляну, поболтаю с Ондрюшей… Это что у вас за бочка? — Иван кивнул в угол.
— У купца Дюкина изъяли, — охотно пояснил Галдяй. — Мясо протухшее… солонина.
— Протухшее? — Иван наклонился, понюхал. — А вроде не пахнет. Ну, да ладно — ваши дела. Кстати, ежели купец на неправду государю пожалуется, вас вместе с начальничком вашим, Ондрюшей, батогами на площади отдубасят.
— Батогами… — Подьячий испуганно хлопнул глазами. — Больно, наверное?
— Конечно, больно! Что, не били никогда?
— Не-ет…
— Ничего, — цинично обнадежил Иван. — Еще впереди все. Слушай, а ты не из тех ли богачей Сукиных, что держат на Никольской лавки?
— Родич я им, — парень кивнул. — Дальний. Так, седьмая вода на киселе.
Иван уселся на лавку и доброжелательно усмехнулся:
— Ну что, седьмая вода? Ты, кажется, спросить что-то хотел? Так давай, пока время есть, спрашивай.
— Ой, сейчас, господине! — Обрадованный подьячий вытащил из-за пазухи клочок бумаги. — Я тут записал даже… Эвон…
Иван протянул руку:
— Давай-ка сюда… Ага… «блуд» и «прелюбодеяние»… Что, разницы не чувствуешь?
— Нет, господине.
— Напрасно. А разница большая: блуд творят люди незамужние, неженатые, по обоему хотению… И смотрят на это сквозь пальцы.
— А если не по хотению?
— А если не по хотению, то это уже не блуд, а пошиб — сиречь насилие. Ежели девку кто пошибнет, тому наказанье светит — епитимья, ну да там еще и много чего. А девке раньше одна дорога была — в монастырь.
— И правильно сие! — неожиданно улыбнулся Галдяй. — Конечно, гулящих девиц в монастыри отправлять надо — уж там-то они постом, молитвою да Господнею волей живо исправятся!
— Либо монастырь под себя исправят, — Иван хохотнул. — Случаи такие бывали, и часто. Ну да пес с ними, с гулящими, к нашим делам вернемся… Значит, «прелюбодеяние». Это, братец ты мой, куда большее преступление, нежели блуд. Прелюбодеяние — когда хотя бы один — или одна — женат или замужем. За такие дела могут и от причастия лет на пять отставить.
— Господи, помилуй! — Подьячий перекрестился.
— Читаем далее, — продолжил Иван. — Пошиб… ну, это я уже рассказал… Теперь — толока. Это когда девку не один насильничает, а сразу несколько. Преступленье, к слову сказать, довольно распространенное среди простонародья. Ну, наказанье — сам понимаешь… Все у тебя?
Галдяй потянулся к перу:
— Погоди, милостивец, запишу… А наказанье-то какое?
— Про то в грамотах судейских сказано, там и прочти… Называются, кажется, «аще муж от жены блядеть». Записал?
— Угу…
— Молодец… — Иван потянулся и смачно зевнул. — Чегой-то Ондрюши долго нет…
— Так он сказывал — вернутся к вечеру токмо.
— К вечеру, значит… Ин ладно, попозже зайду. Тебе вообще, как тут, нравится?
— Да ничего, — покраснел подьячий. — Вот дело поручили. Не с кем-нибудь — одному. Первое у меня такое. Боюсь — не справлюсь.
— А что за дело-то?
— Да пожар на Покровской. Хоромы сгорели и трое людей.
— Ну, пожар — не убийство. Может, сами и виноваты, скорее всего…
— И язм так мыслю, — закивал Сукин. — Токмо вот люди-то, говорят, прежде убиты… Ондрей Василич говорит — сами перепились да разодрались — слово за слово. Друга дружку пришибли да случайно сронили светец или там свечечку — вот и пожар. Может такое быть?
— Запросто.
— Вот и Ондрей Василич сказал — возиться тут долго нечего.
— А вот тут он не совсем прав… — Иван ухмыльнулся и посмотрел в окно на золотые купола Успенского собора. — Видишь ли, тут осторожненько надо… Пожар дело такое. Вдруг поджог? За такое дело и батогов отведать можно!
— Батогов?!!
— А ты как думал?
