— Да чем, чем мне повезло-то? Изба сгорела, амбар, коровник…
— Ужо выдаст тебе государь денег на новую избу. Обещал ведь!
— Кто обещал? — испуганно озираясь, переспросила женщина. — Государь?
— А то кто же! Он ведь на белом коне и был…
— Государь! А я-то, дура, думала, боярин какой… Государь… Дмитрий Иоаннович…
— Слава государю, слава! — закричал кто-то.
И все подхватили, словно единым духом:
— Царю Дмитрию слава!
Горбоносый пожарный пристав Никифор Онисимов, поглаживая обгоревшую бороду, смотрел на быстро терявшее силу пламя и довольно щурился: не каждого сам государь отмечает, не каждого!
Но бояре были обыкновенно люди малосведущие, и всеми делами в приказах ворочали помощники их, дьяки, вместе с письмоводителями, подьячими.
Иван все никак не мог понять: почему расследование столь серьезного инцидента поручили Галдяю Сукину, обретавшемуся в приказе без году неделя и еще никак и ни в чем себя не проявившему? Ну, ведь явный поджог, об этом говорит — да прямо кричит! — все: и то, что хоромы Гермогена Ртищева запылали сразу же после визита к нему Ивана и Митьки, и то, что все погибли, сгорели — и хозяин, и оба его слуги. Так и нашли три обгорелых трупа, один из которых принадлежал подростку — Телеше. Искать нужно, искать! Опросить всех, поднять архивы…
Иван, конечно, рванулся бы со всеми этими предложениями к Овдееву и даже, скорее всего, забрал бы дело себе, но, увы, начальство отъехало за город — вступать во владение новым поместьем, недавно пожалованным государем. У Ивана, как у дворянина московского, тоже имелись три деревеньки, только вот, пока он отсутствовал, обретаясь то в Путивле, то под Кромами, мужички все поразбежались кто куда, не обращая никакого внимания на все постановления о сыске беглых. Хотя чего их искать-то? Ясно, к кому сбегли — к богатому соседу, князю Мстиславскому, — у него и земель, и крестьян видимо-невидимо, и богатств; понятно, что там мужичкам да их семьям уж куда легче прожить-прокормиться. Иван, конечно, расстроился, но ненадолго — махнул рукой да стал жить на жалованье, которое ему, опять же, как обладателю чина московского дворянина, полагалось в размере пятидесяти рублей в год, а царь Дмитрий, долгое ему царствие, повысил эту сумму до восьмидесяти и половину уже заплатил. Сорок рублей — сумма немаленькая, на жизнь хватало всем. Прохор с Митрием, как и все остальные приказные в мелких чинах, раньше жалованья совсем не получали — должны были кормиться с челобитчиков. Правда, Дмитрий им начал что-то платить, какую-то сущую мелочь, зато время от времени жаловал подарками.
А вот Овдеев поместьями своими управлял лично, никому не доверяя. И правильно делал: пока никто не слыхал, чтоб от него крестьяне сбегали — по крайней мере, сам Овдеев на это не жаловался. Так что не было сейчас его, потому и не к кому было идти, — оставил он вместо себя, стыдно сказать, Ондрюшку Хвата. Ох и ушлый же был дьяк, недаром батогов по указанию государя отведал; наверное, это и правильно, что начальник именно его и оставил для пригляду, как раз и нужны тут такие ушлые. Однако лично Иван и алтына — да что там алтын, пула бы медного не доверил Ондрюшке. Впрочем, на все начальственная воля. Ондрюшка вел себя скромно, в серьезные дела не лез — полезет он, как же! — в «отряд тайных дел» заглядывал редко, все свое время посвятив правонарушениям в сфере мелкой — и не очень — торговли. Отдался, можно сказать, всей душой борьбе за права покупателей. И, как подозревал Иван, не зря: уже в самое короткое время появился у дьяка и парчовый кафтан, и епанча из новомодной сверкающей ткани — алтабаса. Похоже, ничуть не испугали Ондрюшку царские батоги, вот ни на сколечко не исправили… ага, исправят, как же, горбатого только могила…
Ну, черт с ним, с Ондрюшкой, посейчас у друзей голова о другом болела — о пожаре, о чем же еще-то? Ну, нашли, кому поручить — Галдяю Сукину! Он не только новенький, но еще и, очень на то похоже, тупой, до сих пор не мог точно разуметь, чем блуд от прелюбодеяния отличается, а пошиб от толоки. Уж тут даже Ондрюшка Хват ничего поделать не мог, хоть и твердил все время — учи, черт патлатый, учи! Мало того что твердил — палкой бивал подчиненного, как и было принято во всех приказах. Да вот, видать, мало бил — не помогало. Хотя самому-то Ондрюшке много ли помогали батоги? Как был мздоимцем, так и остался — и ничего его не брало, живуче «крапивное семя»!
— Что ж будем делать-то, парни? — тоскливо оглядел друзей Митька. — Неужто наплюем на смерть Ртищева?! Ведь такое дело — тут явный к ошкую след!
— Был след, — Прохор горько усмехнулся. — Да весь вышел, сгорел жарким пламенем.
Митрий пригладил волосы:
