Фрейд был прав, увидев центр всей картины в фаллической матери и связав это напрямую с комплексом кастрации. Но он ошибался, обозначив сексуальную сторону вопроса как суть этого образа — иными словами, взяв производное (сексуальность) и сделав это первичным (экзистенциальная дилемма). Желание, испытываемое по отношению к фаллической матери, и ужас перед женскими гениталиями вполне может быть опытом, универсальным для человеческого существа — в равной степени для девочек и мальчиков. Причина этого в желании ребёнка видеть всемогущую мать, чудесный источник всей его защищённости, поддержки и любви, как настоящее богоподобное существо: цельное, стоящее выше случайного разделения на два пола. Страх перед кастрированной матерью оказывается, таким образом, страхом перед угрозой всему его существованию, так как его мать оказывается животным существом, а не трансцендентным ангелом. Его судьба, которой он вследствие этого страшится, которая отвращает его в ужасе от матери, заключается в том, что он — тоже «павшее» телесное существо, то самое, которое он так тщится превозмочь в своей анальной стадии. Ужас перед женскими гениталиями, таким образом, это шок крошечного ребёнка, который весь внезапно — до достижения шестилетнего возраста — обращается в философа, трагического актёра, который должен стать взрослым человеком задолго до того, как пришло его время, и который должен полагаться на мудрость и силы, которых у него нет. И снова это бремя «первичной сцены»: её суть не в том, что она пробуждает не похороненные сексуальные вожделения в ребёнке или агрессивную ненависть и зависть по отношению к отцу, а скорее в том, что она полностью запутывает его представления о природе человека. Ромм наблюдал у своего пациента следующее: «Своё недоверие ко всем он объяснял, главным образом, разочарованием, вызванным открытием наличия сексуальных отношений между родителями. Мать, которая была мнима ангелом, обратилась в человека, созданного из плоти».
Это просто восхитительно: ну как можно доверять людям, которые выступают за приоритет культурно обусловленного морального кодекса, «ангельскую» защищённость от разложения тела, и кто в то же время отбросил всё это в своих самых интимных отношениях? Родители — это боги, которые устанавливают стандарты для самой большой победы, и чем более однозначно они сами воплощают это, тем более надежным будет подающая надежды личность ребенка. Когда они сами вовлечены в хрюкающие и кряхтящие занятия животных, ребенок находит это «отвратительным»: чувство отвращения возникает, когда подрывается прямое значение происходящего. Вот почему, если он никогда не был свидетелем первичной сцены, ребёнок часто сопротивляется откровенным рассказам своего уличного приятеля о том, что его родители тоже, как и все остальные, вступают в половую связь. Насколько уместным было замечание Л.Н. Толстого, что столь многое отделяет его от новорожденного ребёнка, но столь малое — от ребёнка пяти лет; за эти пять лет ребёнок должен взять на себя все экзистенциальное бремя человеческого состояния. В действительности не так уж много остаётся ему узнать об основах своей судьбы за всю свою оставшуюся жизнь.
Юнг увидел желаемое значение и центральную роль гермафродитного образа с большой ясностью и историческим размахом, так же, как и Ранк во всех своих работах, и Босс, и Браун. Нет ничего более красноречивого и точного, чем слова пациентки психоаналитика, фетишистки, которая порицала «отвратительную оболочку своего тела», сказав: «Я бы хотела сорвать эту кожу. Если бы у меня не было этого дурацкого тела, я была бы такой же чистой снаружи, какой чувствую себя внутри».