Лучше всего, конечно, религия решает проблему смерти, которую не может решить ни один из живых людей, как бы он нас ни поддерживал. Таким образом, религия дает возможность героической победы в условиях свободы, и решает проблему человеческого достоинства на самом высоком уровне. Встречаются два онтологических мотива человеческого состояния: потребность полностью отдать себя остальной природе, стать ее частью, приписав все свое существование какому-то высшему смыслу, и потребность развиваться как индивидуальная героическая личность. Наконец, только религия дает надежду, ибо она открывает измерение неизвестного и непознаваемого, фантастическую тайну творения, к которой человеческий разум даже не может приблизиться, возможность многомерности сфер существования, небес и возможных воплощений, которые оказываются насмешкой над земной логикой — и тем самым снимают абсурдность земной жизни, все ограничения невозможности и разочарования живой материи. С религиозной точки зрения, «увидеть Бога» значит умереть, ибо создание слишком мало и конечно, чтобы быть способным нести высшие смыслы творения. Религия забирает у человека самую творческую сущность, ничтожество и делает это условием надежды. Полная трансцендентность человеческого состояния означает безграничные возможности, невообразимые для нас.
Что же тогда идеально для психического здоровья? Живая, неотразимая иллюзия, которая не лжет о жизни, смерти и реальности. Иллюзия достаточно честная, чтобы следовать своим собственным заповедям — я имею в виду, не убивать, не отнимать жизни других, чтобы оправдать себя. Ранк рассматривал христианство как истинно великую идеальную глупость в том смысле, в котором мы его обсуждали: детское доверие и надежда на человеческое состояние, которое оставило открытым царство тайн. Очевидно, что все религии далеки от своих идеалов, и Ранк говорил о христианстве не в том смысле, как его постулируют на практике, а в его идеальном смысле. Христианство, как и все религии, на практике усилило регрессивный перенос в ещё более удушающую форму: отцам даётся санкция божественной власти. Но в своём идеале христианство во всём, что мы перечислили, стоит высоко, возможно, даже наиболее высоко в некоторых жизненно важных аспектах, как убедительно утверждали Кьеркегор, Честертон, Нибур, и многие другие. Любопытная вещь, как мы теперь можем окончательно убедиться, заключается в том, что Ранк после целой жизни работы построил сферу самого психоанализа на этой традиции мысли. В этом он стоит бок о бок с Юнгом, что хорошо показал Прогофф.
Наконец, если психическое здоровье — это проблема идеальной иллюзии, остаётся один значимый вопрос, связанный с человеческим характером. Если мы говорим о «наилучшем» идеале, мы должны поговорить и о цене меньших идеалов. Какой урон наносится человеческой личности её неспособностью полностью удовлетворить двойные онтологические потребности? Мы снова возвращаемся к проблеме в жизни Фрейда: какова цена отрицания абсолютной трансцендентности, попытки сфабриковать собственную религию? Если человеку не удаётся черпать силы своего существования из высочайшего источника, какова расплата для него самого и для окружающих? Мы даже не начали обсуждать подобные вопросы в характерологии, но мне кажется, что они являются основными и необходимыми, ключевыми вопросами, без которых мы даже не можем вести обоснованный разговор о психическом здоровье. Ранк поставил основной вопрос: он спросил, способен ли человек вообще «утверждать и принимать себя из самого себя». Но тут же уклонился от ответа, заявив, что этого нельзя сказать. По его мнению, только творческий тип может до некоторой степени это реализовать, используя свою работу как оправдание своего существования. Я сам поставил этот вопрос как центральный для науки о человеке, ещё не зная о работе Ранка. Думаю, что на это можно ответить так, как сам Ранк — и мы это видели в предыдущей главе: даже творческий тип в идеале должен подчиняться более высоким силам, чем он сам. Именно Юнг с его аналитической проницательностью увидел и причину этого: необычный человек возвращает свои проекции переноса обратно в себя. Как мы уже говорили в предыдущей главе, одна из причин его творчества заключается в том, что он видит мир на своих собственных условиях и полагается на самого себя. Но это приводит к опасному виду мании величия, делая его слишком наполненным своими собственными смыслами. Более того, если не фетишизировать мир с помощью переноса, совокупный опыт ложится огромным бременем на эго и рискует его уничтожить. Творческий человек слишком насыщен и собой, и миром. Опять же, поскольку творческий человек имеет те же личностные проблемы, что и невротик, и тоже откусывает от целостного опыта, ему нужно какое-то разрешение в новой, более сильной зависимости. В идеале — в свободно выбранной зависимости, как сказал Ранк.