Есть «здравомыслящие» люди, которые утверждают, что страх перед смертью не естественен для человека, что мы не рождаемся с ним. Возрастающее число тщательных исследований о развитии реального страха смерти у ребёнка достаточно хорошо согласуется с тем, что ребёнок не знает смерти до примерно трех-пяти лет. Да и как он может? Это слишком абстрактная идея, слишком удалённая от его опыта. Он живёт в мире, полном живых, действующих вещей, отвечающих ему, забавляющих его, кормящих его. Он не знает, что означает исчезновение жизни навсегда, не может вообразить, куда она уходит. Лишь постепенно он осознаёт, что есть вещь, называемая смертью, которая уносит некоторых людей навсегда. Очень неохотно он приходит к выводу, что она рано или поздно заберёт каждого, но это постепенное осознание неизбежности смерти может длиться до девятого или десятого года жизни.
Хотя у ребенка нет знания об абстрактной идее вроде абсолютного отрицания, у него есть свои собственные тревоги. Он полностью зависим от матери, испытывает одиночество, когда она отсутствует, разочарование, когда он лишён удовольствия, раздражение от голода и дискомфорта, и тому подобное. Если бы он оказался предоставлен самому себе, его мир бы разрушился и его организм должен почувствовать это на определенном уровне. Мы называем это «тревогой утраты любви»[14]. В таком случае, не будет ли это беспокойство естественным, организменным страхом аннигиляции? Многие считают его весьма относительным. Они считают, что если мать выполняла свою работу доброжелательно и преданно, то естественные тревоги и чувство вины у ребёнка будут развиваться умеренно, и тогда он сможет твёрдо контролировать их в своей развивающейся личности. Ребёнок, у которого есть хороший опыт взаимодействия с матерью, разовьёт чувство базовой безопасности и не будет подвержен болезненным страхам потерять поддержку, быть уничтоженным, и т. п. По мере того, как он растёт и начинает рационально осмыслять смерть в возрасте девяти или десяти лет, он принимает её как часть своего мировоззрения, но эта идея не отравляет его самоуверенного отношения к жизни. Психиатр Райнгольд категорически заявляет, что тревога аннигиляции — не часть естественного опыта ребенка, но порождается в нём негативными переживаниями, связанными с лишением матери. Эта теория возлагает всю тяжесть ответственности на воспитание ребёнка, а не на его природу. Другой психиатр, менее радикальный, считает, что страх смерти значительно усиливается из-за детского опыта взаимодействия с родителями, из-за их враждебного отрицания его жизненных импульсов и, в более общем плане, из-за антагонизма общества по отношению к человеческой свободе и самовыражению.
Как мы увидим позже, этот взгляд сегодня очень популярен в широко распространённом движении к жизни без подавления, в настаивании на новой свободе естественных биологических побуждений, новому отношению к гордости и радости в теле, отказу от стыда, чувства вины, и ненависти к себе. С этой точки зрения, страх смерти — это что-то созданное обществом и, в то же время, используемое против человека, чтобы держать его в подчинении. Психиатр Молони назвал это «культурным механизмом», а Маркузе — «идеологией». Норман О. Браун в чрезвычайно влиятельной книге, которую мы позже обсудим очень подробно, зашёл так далеко, что сказал, что может произойти рождение и развитие ребёнка во «второй невинности», которая будет свободна от страха смерти, потому что она не станет отрицать естественную жизнеспособность и оставит ребёнка полностью открытым для жизни в её физических проявлениях.
Легко заметить, что, с этой точки зрения, подверженные негативному раннему жизненному опыту будут наиболее болезненно скованы страхом смерти и, если они случайно вырастут философами, вероятно, сделают эту идею центральной максимой своей мысли — как это сделал Шопенгауэр, который одновременно ненавидел свою мать и постоянно объявлял смерть «музой философии». Если у вас «мрачная» структура характера или, в особенности, у вас был трагический опыт, вы непременно будете пессимистичны. Один психолог поделился со мной своим наблюдением: вся идея страха смерти была импортом экзистенциалистов и протестантских богословов, которые были покрыты шрамами от своего европейского опыта или несли на себе дополнительный груз кальвинистского и лютеранского наследия отрицания жизни. Даже выдающийся психолог Гарднер Мёрфи, кажется, склоняется к этой школе и призывает нас изучить