Извилистые формулировки Фрейда об инстинкте смерти теперь можно с уверенностью отнести на свалку истории. Они представляют интерес только в качестве изобретательных попыток преданного пророка поддерживать интеллектуальную целостность его основной догмы. Но второй вывод, который мы можем сделать из трудов Фрейда по этой проблеме, гораздо важнее. Несмотря на все его склонности к идеям о смерти, безнадёжной ситуации ребёнка, реальному ужасу внешнего мира, и подобному, Фрейду не нужно было уделять им центральное место в своих мыслях. Ему не нужно было переосмысливать свой взгляд от человека, ищущего сексуального удовольствия, до панического, избегающего смерти животного. Всё, что ему нужно было сделать, это сказать, что человек бессознательно несёт в себе смерть как часть своей биологии. Вымысел о смерти как об инстинкте позволил Фрейду сдерживать её террор вне его формулировок в качестве основной человеческой проблемы совладания с эго. Ему не нужно было говорить, что смерть была подавлена, если организм естественным образом переносит её в своих процессах. В данной формулировке это не главная проблема человека, и тем более не первичная, но магическим образом преобразованная, как лаконично выразился Ранк, из нежелательной необходимости в желаемую инстинктивную цель. Он добавляет, что успокаивающая природа этой идеологии не могла долго выдержать критику ни логики, ни опыта. Таким образом, как говорит Ранк, Фрейд избавился от «проблемы смерти» и превратил её в «инстинкт смерти»: «Даже когда он, наконец, наткнулся на неизбежную проблему смерти, он стремился придать ей новое значение — также в гармонии с желанием, поскольку он говорил об инстинкте смерти, а не о страхе смерти. От самого страха он, тем временем, избавился в другом месте, где он не был таким угрожающим. Он превратил основной страх в особый сексуальный страх (страх кастрации), и затем стремился излечить этот страх путем высвобождения сексуальности».
Это до сих пор остается превосходной критикой психоанализа. Как сетовал Ранк, если бы кто-то придерживался этого феномена, было бы невозможно понять, как обсуждение импульса к смерти может пренебрегать универсальным и фундаментальным страхом смерти до такой степени, как это имеет место в психоаналитической литературе.
В психоаналитической литературе почти ничего не говорилось о страхе смерти вплоть до конца 1930-х годов и Второй мировой войны. Ранк обнаружил, что вопрос был в том, как психоаналитическая терапия может научным образом излечить ужас жизни и смерти? Но она может излечить проблемы секса, которые сама же и постулировала.
По части нашей дискуссии наиболее важно, раскрыла ли фикция инстинкта смерти что-либо в личном отношении Фрейда к реальности. Ранк намекает, что раскрыла, упоминая «угрожающую» природу страха смерти — угрожающую, надо полагать, не только системной теории Фрейда. Другой автор тоже говорит: весьма вероятно, что идея смерти как естественной цели жизни принесла Фрейду некоторое успокоение. Итак, мы вернулись к собственно личности Фрейда и к некоему наставлению, которое мы можем извлечь, особенно в отношении самой фундаментальной и ужасающей проблемы человеческой жизни.
К счастью, во многом благодаря бескорыстному биографическому труду Эрнеста Джонса, у нас есть хорошо задокументированная картина о Фрейде как человеке. Мы знаем о его пожизненных мигренях, заболеваниях его пазух и простаты, его длительных запорах, его навязчивом курении сигар. У нас есть картина того, насколько подозрительно он относился к окружающим его людям, как он хотел верности и признания своего старшинства и приоритета как мыслителя, каким неблагодарным он был по отношению к диссидентам вроде Адлера, Юнга и Ранка. Его знаменитый комментарий по поводу смерти Адлера абсолютно циничен: «Для еврейского мальчика из пригорода Вены смерть в Абердине сама по себе является неслыханной карьерой и доказательством того, как далеко он продвинулся.
Мир действительно щедро вознаградил его за заслуги в опровержении психоанализа»[26].
Фрейд работал как сумасшедший, особенно в ранние годы. Такой тип помешательства требует определённой рабочей атмосферы, и Фрейд без колебаний выстроил свои семейные отношения вокруг своей работы поистине патриархальным образом. Во время полуденной трапезы после своих психоаналитических бесед он соблюдал строгое молчание, но требовал, чтобы все присутствовали. Если рядом было пустое кресло, он вопросительно жестикулировал своей вилкой Марте на предмет отсутствия сидящего. Совершенно поглощённое и рабски покорное отношение его дочери Анны встревожило даже его самого, и он отправил её на психоанализ — как будто он не знал, как его собственная инсценировка своего величия в семье не могла не завораживать окружающих. Мы знаем, что он совершал длительные поездки в отпуск со своим братом, но никогда со своей женой, и десятками способов организовал свою жизнь так, чтобы отразить своё собственное чувство миссии и исторической судьбы.