В этом нет ничего необычного: это попросту интересные сплетни о великом человеке — просто чтобы показать, что Фрейд был не лучше, не хуже других людей. Кажется, в нем было больше нарциссизма, чем у большинства, но это мать воспитала его так, уделяя повышенное внимание и возлагая большие надежды. Она до самой смерти называла его «мой золотой Зигги». Весь его образ жизни представлял собой драматическую пьесу, потому что к нему всегда относились именно так. Конечно, отношение матери придало ему дополнительных сил, как он сам отметил, и он переносил свой неизлечимый рак, с его ужасными и болезненными последствиями, с превосходным достоинством и терпением. Но так ли это в действительности необычно? Кто-то однажды похвалил Франца Розенцвейга за его мужественную терпимость к его полному параличу, и Фрейд ответил: «Что ещё он может сделать?». То же замечание может быть обращено к Фрейду, как и ко всем нам, кто страдает от заболеваний. Что касается преданности своей работе, он писал до самого конца, несмотря на боль, с минимальным использованием наркотиков, насколько это возможно. Разве Георг Зиммель не продолжал работать до последнего под гнетом рака, тоже отказываясь от лекарств, потому что они притупляли его мысли? И всё же никто не считает Зиммеля особо сильной личностью. Такого рода мужество не является чем-то необычным для людей, которые считают себя историческими фигурами. Представление о себе формирует необходимую преданность делу, которое дарует им бессмертие. Что такое боль по сравнению с этим? Я думаю, что мы можем справедливо заключить, что во всем этом едва ли была какая-либо заслуга Фрейда, которая бы отличала его от других людей. Фрейд в своём эгоцентризме; Фрейд дома, вращающий семейную жизнь вокруг своей работы и амбиций; Фрейд в своей личной жизни, пытающийся влиять на других и принуждать их, жаждущий особого почтения и преданности, не доверяющий другим, набрасывающийся на остальных резкими и очерняющими эпитетами. Во всех этих вещах Фрейд — обычный, но, по крайней мере, человек, у которого есть талант и стиль, чтобы иметь возможность реализовать свой желанный сценарий.
Фрейда сложно назвать человеком без тормозов, бездумно бросающимся с головой в жизнь. Так, как мы его сейчас описали, он предстаёт обычным. Его великая необыкновенность заключалась в другом — и именно это напрямую питало его гений: он был чрезвычайно самоаналитичен, приподнял завесу с собственных подавлений и пытался расшифровать свои глубочайшие мотивы до самого конца своей жизни. Ранее мы отмечали, что инстинкт смерти мог означать лично для Фрейда, и этот вопрос остаётся открытым. В отличие от большинства людей, Фрейд осознавал смерть как очень личную и интимную проблему. Он был одержим беспокойством о смерти всю жизнь и признавал, что не проходило и дня, когда бы он не думал об этом. Это явно необычно для привычного хода человеческой жизни, и именно здесь, я думаю, мы можем обоснованно поспекулировать на тему некоторых подсказок об особой позиции Фрейда к реальности и к этой уникальной для него проблеме. Если мы получим намёки о такого рода проблеме, я полагаю мы сможем использовать её, чтобы пролить свет на общую структуру его работы и её возможные пределы.
Опыт Фрейда, по-видимому, указывает на два разных подхода к проблеме смерти. Первый — то, что мы могли бы назвать довольно обыденной поведенческой компульсивностью, магией — игрой с идеей. Например, он, кажется, играл с датой своей смерти всю свою жизнь. Его друг Флисс играл с числами мистическим образом, и Фрейд верил в его идеи. Когда Флисс, согласно своим расчетам, предсказал смерть Фрейда в возрасте 51 года, Фрейд подумал, что, более вероятно, что он умрёт на четвёртом десятке от разрыва сердца. Когда 51 год прошёл без происшествий, Фрейд принял другое суеверное убеждение: ему суждено умереть в феврале 1918 года. Фрейд часто писал и говорил своим учениками о том, что он стареет, что ему осталось недолго жить. Он особенно боялся умереть раньше своей матери, приходя в ужас от мысли, что ей, возможно, придётся услышать о его кончине, которая повергнет её в скорбь. У него были схожие страхи и умереть раньше своего отца. Даже в молодости он имел обыкновение расставаться с друзьями, говоря напоследок: «До свидания, возможно, вы больше никогда меня не увидите».